Истории из жизни
MAX ·
— Врачи сейчас много чего запрещают, лишь бы ответственности не нести, — фыркнула мама. — Ладно, сама сниму. Только потом не ной, что у тебя пыль по углам клубится.
Она полезла на стул, демонстративно кряхтя и вздыхая на каждой ступеньке. Я кормила сына и слушала её непрекращающийся монолог.
— И муж у тебя какой-то бесхозный. Пришел вчера, сосиски принес. Разве это еда для кормящей матери? Ты бы ему список написала, что купить: говядину, печень, творог нормальный.
— Игорь делает всё, что может, — тихо сказала я. — Он работает до восьми вечера, чтобы мы ни в чем не нуждались.
— Работает он… Все работают. Мой отец на заводе в две смены пахал, но мама всегда успевала и крахмальные скатерти стелить, и пироги печь. А вы обленились. Гаджеты у вас, памперсы, мультиварки — и всё равно ничего не успеваете.
— Мам, остановись. Просто замолчи на минуту. Слышишь? Тишина.
— Слышу, как у тебя в холодильнике мышь повесилась, — парировала она. — Там хлеб позавчерашний и половинка луковицы. Ты чем Дашу кормить собираешься, когда я уйду?
— Она любит макароны, — я чувствовала, как внутри закипает глухая, черная ярость.
— Макароны! Опять макароны! Бедный ребенок, совсем желудок испортишь. Нет, я сегодня останусь подольше, сварю нормальный борщ.
— Не надо борща! — крикнула я так, что Тёма вздрогнул и зашелся в новом приступе плача. — Уходи! Слышишь? Прямо сейчас собери свои тряпки и уходи!
В квартире повисла тяжелая, ватная тишина. Только всхлипы младенца нарушали этот зловещий покой. Маргарита Степановна замерла на стуле, держась за край занавески. Её лицо, обычно румяное от активности, вдруг стало серым и каким-то осунувшимся.
— Ты это мне? — тихо, с надрывом спросила она. — Матери? Которая ради тебя…
— Да, тебе! — я вскочила, не обращая внимания на боль в животе. — Ты не помогаешь, мам. Ты уничтожаешь меня. Каждое твое слово — это упрек. Каждое твое действие — это доказательство того, что я плохая мать и хозяйка. Мне не нужен твой вымытый пол, если за него я должна платить своими остатками нервов!
— Я же как лучше хочу… Чтобы у вас всё по-человечески было…
— По-человечески — это когда меня слышат! — я уже не могла остановиться, слезы градом катились по щекам. — Я просила сон. Я просила два часа тишины. А ты принесла в мой дом инспекцию и чувство вины. Ты приходишь сюда самоутверждаться за мой счет! Смотрите, какая я героиня, а дочка-то — неумеха.
Мать медленно слезла со стула. Она не спорила, не кричала в ответ. Она просто начала снимать фартук. Её руки мелко дрожали, и это зрелище на мгновение больно кольнуло меня в самое сердце. Но я сжала зубы. Если я сейчас дам слабину, завтра в полвосьмого утра она снова будет стоять здесь со своим планом на день.
— Значит, не нужна тебе мать, — произнесла она, глядя куда-то мимо меня. — Лишняя я здесь. Хлам мешающий.
— Мне нужна мама, — твердо сказала я. — Но мне не нужен надзиратель. Если ты не можешь просто обнять меня и сказать, что я справляюсь, лучше не приходи.
— Я всё поняла, — она поджала губы, и в её глазах блеснула привычная сталь, смешанная с глубокой обидой. — Пойду я. Сами со своим хаосом разбирайтесь. Только потом не звони и не плачь, когда у Даши живот от твоих макарон прихватит.
Она оделась молча. Громко щелкнула дверью, и этот звук отозвался во мне странной смесью облегчения и жгучей боли.
Через час, когда Тёма наконец уснул, а Даша затихла в своей комнате с книжкой, я сидела на диване и смотрела в одну точку. В квартире было чисто. Полы блестели, шторы были идеально отстираны, в раковине не было ни единой соринки. Идеальный дом. Идеальная картинка для Дзена или Инстаграма.
Только внутри у меня была выжженная пустыня. Я чувствовала себя последней сволочью. Мать ведь действительно тратила силы. Она действительно хотела, чтобы «как лучше». В её мире любовь выражалась через чистые кастрюли и вовремя сваренный суп. Она не знала другого языка любви.
В дверь нерешительно постучали. Я вздрогнула. Неужели вернулась?
