Они сидели допоздна. Говорили о разном — о работе, о жизни, о том, как Катя хочет уехать в маленький город и открыть там своё бюро, о том, как Маша однажды заблудилась в Лиссабоне и провела лучшие три часа в своей жизни, блуждая по незнакомым улицам. Ася рассказывала о саде, о коте, о соседке Зинаиде Петровне и её флоксах.
Никто не просил её никуда уйти.
Никто не топтал клубнику.
Никто не ломал её вещи.
Ночью, когда дочери уснули и дом затих, Ася вышла на веранду в халате. Август пах яблоками и близкой осенью. Где-то в пруду квакала лягушка — лениво, сонно, как будто для порядка.
Ася стояла в темноте и думала о том, что вот оно и есть — то самое, ради чего она продала квартиру, разобрала прожитую жизнь по кирпичикам и выстроила новую. Не свобода от кого-то. А свобода для чего-то. Для вот этой ночи. Для кофе в тишине. Для кота, который трётся о ноги. Для дочерей, которые приезжают просто поговорить.
Для себя.
Она сорок девять лет шла к этому участку земли с домом и садом. Она не собиралась ни с кем его делить — не из жадности, не из злости. Просто потому, что некоторые вещи принадлежат только тебе. И это нормально. Это не эгоизм.
Это жизнь.
Фунтик бесшумно прыгнул на перила веранды и сел рядом, глядя в темноту с видом существа, которому совершенно ясен смысл бытия.
— Ты прав, — сказала ему Ася тихо.
Кот ничего не ответил. Но моргнул медленно, что на кошачьем языке означает примерно то же, что у людей «я знаю».
