Истории из жизни
MAX ·
Я взял свой «Глок». Проверил магазин. Семь патронов. Маловато, но в тесноте леса это не главное.
Первый выстрел прозвучал в 0:17. Андрей снял крайнего слева — прострелил бедро, не убил. Задача была не убивать. Задача — задержать. До приезда Суровцева.
Начался бой. Короткий, жестокий, в темноте. Я стрелял редко — только когда кто-то подходил слишком близко. Владимир работал прикладом — его мощь в ближнем бою была сокрушительна. Сергей отключил их связь — они действовали вслепую.
Через двадцать минут всё кончилось. Семеро из восьми лежали на земле — раненые, оглушённые, но живые. Восьмой сбежал. Я не стал его преследовать. Пусть расскажет Шувалову, что старые волки ещё кусаются.
В 3:15 приехал Суровцев. С ним — два десятка бойцов ОМОН, понятые, следователи. Он увидел поле боя, раненых, меня — с «Глоком» в руке. Усмехнулся.
— Борис Петрович, вы всё так же эффектны.
— Генерал, у вас есть четыре часа до того, как подтянутся его люди. Используйте их с умом.
Суровцев кивнул. Он знал своё дело. За три часа его группа оформила всё: задержание восьмерых бойцов ЧВК (они дали показания на Шувалова), выемка документов из офиса, арест счетов. В шесть утра Суровцев подписал постановление о задержании Кирилла Шувалова по статьям 111 (умышленное причинение вреда здоровью), 210 (организация преступного сообщества) и 222 (незаконный оборот оружия).
Мы встретились с Шуваловым на следующий день. В кабинете Суровцева, в Твери. Он сидел в наручниках, с опухшим лицом — его забирали дома, в пять утра. Без охраны. Без адвоката. Он увидел меня и Надежду — и в его глазах впервые появилось нечто, похожее на страх.
— Ты… ты не мог, — прошептал он. — У меня были все.
— У тебя были деньги, — сказал я. — А у меня — правда. И дочь. И друзья, которые помнят, что такое честь.
Суровцев зачитал постановление. Шувалова увели. Надежда смотрела ему вслед, и я видел, как с каждым шагом с её плеч падает невидимый груз. Груз, который она несла три года.
— Папа, — сказала она тихо. — Что теперь?
— Теперь ты свободна.
Она обняла меня. Долго, молча. И заплакала — впервые за эти дни. Не от боли, от облегчения.
Мы уехали на рассвете. Я, Надежда, Глеб и «Зверь», который кашлял, но вёз. Дорога домой была сухой. Солнце вставало над лесом, золотя макушки сосен. Надежда сидела рядом, положив голову мне на плечо. Спала — первый раз за много ночей без кошмаров.
Я думал о том, что некоторые вещи не ломаются. Они просто гнутся — до предела, до треска — но не ломаются. Если есть кому выпрямить.
Город остался позади. Впереди была Сосновка — мой дом, мой огород, мой кот по кличке Гром, который, наверное, уже разодрал диван в клочья. Я улыбнулся.
— Пап, — прошептала Надежда, не открывая глаз. — Спасибо.
— Не за что, дочка. Не за что.
«Зверь» свернул на просёлочную дорогу. Где-то вдалеке лаяли собаки. Пахло сеном и свободой. И я понял: мы победили. Не потому что мы сильнее. А потому что мы — свои. А свои всегда возвращаются домой.
