Истории из жизни
MAX ·
Помню этот день очень хорошо. Она приехала с двумя большими чемоданами, тремя сумками и комнатным цветком в горшке, который, как выяснилось потом, надо было «правильно ставить к свету».
— Ну все, — сказала она и улыбнулась. — Теперь я тут.
Сказано это было вроде бы нежно. Но сейчас, если честно, я вспоминаю эту фразу иначе.
Первые дни я даже радовался. В доме появился другой ритм. Кто-то еще ходил по комнатам. На кухне звенела посуда. По утрам пахло ее духами и феном для волос. На стуле в спальне лежал не только мой свитер, но и чей-то шарф. Жизнь как будто ожила.
Но очень быстро ожила она в ту сторону, к которой я не был готов.
— Этот диван стоит ужасно, — сказала она на третий день. — Его надо развернуть.
— Зачем?
— Потому что так неуютно.
Я пожал плечами:
— Ну давай.
Развернули.
Потом она переставила кресло. Потом стол. Потом решила, что ковер в комнате «визуально старит пространство». Я, если честно, вообще не знал, что пространство может стареть, молодиться и переживать личный кризис. Для меня ковер был просто ковром. Теплым. Удобным. На нем я когда-то собирал с сыном железную дорогу. Но ей он мешал.
— Ну ты сам посмотри, это же прошлый век.
— Так я и есть почти прошлый век, — пошутил я.
Она не засмеялась.
Потом начались вещи
Однажды я не нашел на балконе коробку, где лежали старые провода, инструменты, какие-то записные книжки, фотоаппарат, который давно не работал, и куча другого добра, которое нормальный человек назовет барахлом.
— А где коробка?
Она даже головы не подняла.
— Выбросила.
— В смысле выбросила?
— Ну а зачем тебе этот хлам? Только место занимал.
Меня тогда как будто кто-то изнутри ударил.
Там был не просто «хлам». Там был старый брелок, который сын привез мне из лагеря. Там лежал блокнот с записями моей покойной матери: она любила писать туда рецепты и телефонные номера. Там была отвертка отца, которой я до сих пор иногда пользовался, хотя ручка у нее давно треснула.
Я полез в пакет с мусором почти как сумасшедший. Нашел не все.
— Ты вообще нормальная? — спросил я тогда впервые по-настоящему зло.
Она обиделась.
— Я, между прочим, хотела как лучше. Ты живешь среди старья и даже не замечаешь этого.
Вот это «как лучше» я потом слышал много раз. Очень удобная фраза. Под нее можно засунуть что угодно. Хоть перестановку мебели, хоть чужую жизнь.
Мои привычки вдруг стали неправильными
Постепенно я начал чувствовать странную вещь: меня как будто все время проверяют на соответствие какому-то невидимому стандарту.
Как я ем.
Как сижу.
Как одеваюсь.
Как говорю.
— Ты опять жареное? — спрашивала она, заглядывая в сковородку.
— А что с ним не так?
— Все с ним так. Просто в твоем возрасте уже пора следить за питанием.
Это «в твоем возрасте» звучало у нее так, будто мне не 54, а 97, и за мной уже должен ходить человек с пледом.
Потом пошла одежда.
— Ты в этой рубашке как бухгалтер на турбазе.
— Эту куртку надо выкинуть.
— Джинсы слишком мешковатые.
— Купи что-то современное.
Я сначала отшучивался.
— Спасибо, что не велела еще брови выщипать.
Она смотрела ровно и говорила:
— У тебя плоский юмор.
И вот тут меня это стало по-настоящему цеплять. Потому что до переезда она смеялась. Не просто улыбалась из вежливости, а искренне смеялась. А тут словно выключили кнопку. Как будто та женщина осталась где-то в чате, а ко мне в дом приехала другая. Более жесткая. Более недовольная. Такая, которой все время что-то не так.
Я иногда специально вспоминал наши переписки. Листал их ночью, пока она спала. Читал и не понимал: это вообще один и тот же человек? Та писала: «Обожаю, когда мужчина умеет смеяться над собой». Эта говорила: «Ты ведешь себя несерьезно».
Порядки стали только ее
Потом она занялась домом уже по-крупному.
На кухне появились какие-то новые правила. Крупы — только по банкам. Крышки — строго по размеру. Ножи — отдельно. Полотенца — не те, что удобно, а те, что «для рук», «для посуды» и еще какие-то специальные, о существовании которых я раньше даже не подозревал.
