Публикация от 28 апреля 2026

Никита поперхнулся воздухом. – Простите… – Не извиняйся. Я сам виноват, что об этом не говорю. Люди же думают: либо псих, либо пьяница, либо сектант. А я просто знаю, каково это – когда тебе не к кому прижаться. После того как Андрея не стало, я полгода не мог ни с кем разговаривать. Сидел в квартире, смотрел в стену. Друзья звонили – не брал трубку. Коллеги приглашали – отказывался. Я думал, если буду один, то привыкну. А привыкнуть нельзя. Он помолчал, провел рукой по лицу. – Потом одна женщина, соседка сверху, пришла, постучалась, сказала: «Сережа, от меня муж ушел, ты меня извини, но мне не с кем поговорить». И заплакала. Я ее обнял. И вдруг понял: мне самому легче стало. Не от того, что я ее утешил, а от того, что я перестал быть один в этот момент. Через неделю я вышел сюда с табличкой. Сначала стеснялся, думал, что меня засмеют. А потом понял: тем, кому плохо, не до смеха. Никита слушал и чувствовал, как горло сжимается. Он вспомнил, как в день увольнения хотел позвонить матери и сказать: «Мам, у меня все плохо». И не позвонил. Вспомнил, как хотел написать бывшей: «Давай встретимся, мне так хр.ново». И не написал. Вспомнил, как вечером зашел в магазин за хлебом и полчаса бродил между рядов, потому что не хотелось возвращаться в пустую комнату. – А если никто не подходит? – спросил он хрипло. – Значит, в этот день никому не было так плохо, чтобы признаться в этом. Я и за них радуюсь. Сергей замолчал. Посмотрел на Никиту. – Ты чего такой хмурый? Работа? Девушка? Никита хотел сказать «нормально», как привык, но язык не повернулся. – Меня уволили, – сказал он. – И девушка ушла. И вообще я не понимаю, зачем я здесь. В Москве. В этой жизни. Все вокруг что-то делают, а я… стою на месте. Он замолчал, потому что голос дрогнул. Стыдно стало до красноты в ушах. Двадцать семь лет, мужик, а плачет перед незнакомым дядькой. Сергей не стал ничего говорить. Просто подвинулся ближе и раскрыл руки. Никита секунду колебался, а потом шагнул вперед. Объятие было крепким, теплым, без лишней жалости. Сергей просто держал его за плечи, чуть покачивая, как ребенка. И Никита вдруг выдохнул. Так, как не выдыхал месяцы. Вся тяжесть, которую он носил в себе, – стыд за увольнение, обида на девушку, злость на себя за то, что не стал тем, кем планировал, – все это вышло вместе с этим выдохом. – Держись, – сказал Сергей. – Ты справишься. Ты молодой, умный. Работа найдётся. А сердце – оно не камень, оно тоже свое найдет. Никита отстранился, вытер глаза рукавом. – Спасибо, – сказал он. – Не за что. Приходи, если будет тяжело. Я здесь каждый вечер. Они обменялись номерами. Никита ушел домой и впервые за неделю нормально поел, не торопясь, не перед экраном телефона. А потом лег и проспал десять часов без снов. Через две недели он нашел работу. Не офисную, а водителем курьерской службы. Смешно, после двух вышек экономического, но зато сразу, без собеседований и ожидания. Он колесил по городу, развозил заказы и каждый вечер проезжал мимо бульвара. Иногда останавливался, сидел рядом с Сергеем, помогал принести рюкзак, если тот был тяжелый. Пару раз видел, как к нему подходили люди. Женщина с опухшими глазами. Парень в костюме, который, видимо, только что с собеседования, и вид у него был потерянный. Старушка, которая обняла Сергея и заплакала, приговаривая: «Сынок, сыночек». Никита смотрел и понимал, что Сергей дает им то, чего никто другой не даст. Право быть слабым. Право не притворяться, что все хорошо. В декабре случилось то, что Никита не забудет никогда. Он возвращался с работы поздно, почти в одиннадцать. Проезжал бульвар и заметил: Сергей сидит на скамейке, а перед ним стоит подросток. Лет пятнадцати-шестнадцати, в тонкой куртке, без шапки, руки в карманах. Сергей что-то говорил, но мальчишка стоял, опустив голову, и не двигался. Никита припарковался, подошел. – Что случилось? Сергей поднял на него взгляд. Спокойный, но серьезный. – Знакомься, Дима.