Публикация от 27 апреля 2026

зазвенели вилками, заговорили о чём-то своём, будто меня и не было. Я цветок свой, который принесла, забирать не стала. Пусть стоит. Напоминает. Мы шли домой пешком, хотя могли на автобусе. Я несла сына, Дима плелся сзади и молчал. Дома я положила ребенка в кроватку, села на кухне и уставилась в окно. Дима зашел, постоял, сказал: «Мамка, конечно, того... ну это её дело». Я кивнула. Он подождал, вздохнул и ушел в комнату к телевизору. Я сидела и прокручивала в голове этот месяц. Как я в очередях стояла за документами, как краску мешала, как плитку выбирала. И вспомнила одну мелочь. Свекровь тогда приехала принимать работу после сантехников. Она всё нюхала. Серьёзно. Подходила к стенам, нюхала штукатурку, нюхала трубы, заглядывала в вентиляцию и нюхала там. Приговаривала: «Как бы плесени не было, как бы запахов не было». Она вообще была брезгливая до ужаса. Если из холодильника чем-то пахло, она могла среди ночи встать и мыть его. И тут я вспомнила, как в тот день, когда клали вентиляционный короб в санузле, рабочий ушел на обед, а я осталась. На подоконнике в кухне лежал кусок мяса, я купила на суп, но не убрала в холодильник. И я посмотрела на этот короб, который ещё не зашили, на мясо, на пустую квартиру. Я тогда не думала, зачем я это делаю. Просто взяла кусок, завернула его в целлофановый пакет из-под хлеба, замотала скотчем, который тут же валялся, и засунула этот сверток глубоко в вентиляционную шахту, сбоку от основного хода, где его не видно. Потом пришел рабочий, закрыл короб наглухо. Я про это забыла сразу. А сейчас вспомнила. И даже не улыбнулась. Просто подумала: неделя прошла. Там уже, наверное, пахнет. Я встала, налила себе чай и села обратно. Никому ничего не сказала. Дима вышел, спросил, буду ли я ужинать. Я сказала, что не хочу. Он пожал плечами и ушел обратно к телевизору. А я сидела и думала о том, как свекровь сейчас ходит по своей новой чистой квартире и принюхивается. Через две недели Дима взял трубку, послушал, покраснел и протянул мне: «Мамка звонит, просит тебя». Я взяла телефон. Свекровь говорила быстро, задыхаясь: «Лена, ты когда ремонтом занималась, может, видела что? У меня воняет. По всей квартире воняет. Я уже всё перемыла, мастеров вызывала, они короб в ванной разобрали — ничего нет. А воняет. Ира орет, что жить не будет, к матери уехала». Я сказала спокойно: «Нет, не знаю. Может, канализация?» Она бросила трубку. Я положила телефон на тумбочку и пошла варить кофе. Через час Дима сказал, что мать опять звонила, ругалась, что мастера дорогие, а толку ноль. Я кивнула. Через неделю он сказал, что Ира вообще уехала к подруге и мать не берёт трубку. Свекровь звонила каждый день, сначала мне (я не брала), потом Диме. Она плакала, что не может есть, что запах въелся в одежду, что соседи стучат по батареям. Я в субботу пошла гулять с сыном во двор. И встретила женщину из её подъезда, мы случайно разговорились. Она говорит: «А, это вы к той, у которой квартира смердит? Она уже участковому звонила, думала, может, труп где. Участковый пришёл, походил, говорит: „Гниль какая-то, но где — непонятно“. Теперь она продавать хочет, да кто ж купит с таким запахом». Я вернулась домой, раздела сына, покормила. Дима сидел хмурый. Сказал: «Мать квартиру продаёт за полцены, лишь бы сбежать. Ира вообще с ней разговаривать не хочет». Я погладила его по голове, как ребёнка, и пошла мыть посуду. Мне не было жалко. Совсем. Я смотрела на свою кухню, на старый линолеум, на обои, которые мы клеили пять лет назад, и думала: зато у меня тут не воняет. Я тогда ещё в аптеку зашла, купила витамины для сына. В очереди стояла и слушала, как две бабки обсуждают, у кого в подъезде чем пахнет. Одна говорила: «А у нас сверху, говорят, квартиру продали, потому что там трупный яд». Я чуть не улыбнулась. Отвернулась к витрине, чтобы никто не видел. Трупный яд. А это просто кусок мяса, завернутый в пакет из обычного магазина. Лежит себе в вентиляции и делает своё дело.