Истории из жизни
MAX ·
Две недели он молчал, а в пятницу я узнала правду. Она была хуже измены
Ты мне изменил? — спросила я, когда он разнёс сервиз
Март в этом году выдался мерзким. Снег то таял, превращая двор в месиво, то снова замерзал коркой. Я ненавижу такую погоду. Но ещё больше я ненавидела то, что творилось в нашем доме.
Андрей всегда садился в своё кресло ровно в 21:00. Девять вечера — святое. Сначала «Вести», потом хоккей, если играли наши. Телевизор орал так, что за стенкой кашляла баба Шура. Но этот шум значил: всё хорошо, муж дома, жизнь идёт.
В тот вторник я зашла в комнату с кружкой какао — он любил какао на ночь — и застыла на пороге.
Телевизор работал. Диктор что-то вещал, бежала строка. Но звук отсутствовал. Полная, мёртвая тишина. Андрей сидел в темноте, уставившись в экран. Свет от телевизора делал его лицо синим, чужим, похожим на маску.
— Ты чего? — я щёлкнула выключателем. Люстра зажглась, рассыпая жёлтый свет.
Андрей вздрогнул, будто я огрела его сковородкой. Посмотрел на меня и не узнал. Секунду. Может, две. Бесконечно долгих секунды, за которые внутри меня всё оборвалось.
— Уснул, — хрипло сказал он, потирая лицо. — Выключи свет, голова болит.
Я не выключила. Поставила кружку на столик. Какао остывало, сверху образовалась противная пенка.
— Будешь?
— Потом.
Он снова уставился в беззвучный ящик. Я вышла, чувствуя, как внутри поселяется липкий страх.
Дальше — хуже.
Он перестал есть. Совсем. Тарелки утром я находила нетронутыми, еда шла в ведро. Он перестал со мной разговаривать. На вопросы огрызался: «Отстань!», «Не лезь!». Раньше он никогда так не говорил.
Я перебирала варианты. Любовница? Духами не пахнет, на работе не задерживается. Болезнь? Похудел страшно, глаза провалились. Но к врачам идти отказывается, орёт: «Здоров я!» Тогда что? Долги? Проигрыш? Наркотики? Голова шла кругом.
Ночью я проснулась от холода. Его половина кровати была пуста. Я встала, на цыпочках прошла на кухню.
Он сидел за столом, смотрел в одну точку на стене. Перед ним стояла бутылка водки и пустой стакан. Не налито, не выпито. Просто сидел и смотрел.
Я не вошла. Стояла в коридоре, прижавшись лбом к косяку, и боялась. Боялась спросить. Боялась узнать правду.
В пятницу случилось то, чего я боялась больше всего.
Я отпросилась с работы пораньше. Сказала, что плохо себя чувствую. Наврала. Просто хотела застать его врасплох. Вдруг правда баба?
Я открыла дверь тихо, ключ провернула беззвучно. В прихожей — его ботинки. Рядом — женские сапоги. Дорогие, на шпильке, с пряжками. Чужие.
Сердце упало в пятки. Я скинула куртку и на ватных ногах пошла на кухню. Голосов не было слышно. Тишина. Та самая жуткая тишина, которая преследовала меня две недели.
Я влетела в кухню, готовая убивать.
Андрей сидел за столом. Напротив него, на табуретке, сгорбившись, сидела женщина. Я узнала её не сразу — Марина, жена Лёхи, лучшего друга Андрея. За десять лет я видела её раза три, всегда при полном параде, с укладкой и маникюром. Сейчас она сидела растрёпанная, без косметики, в старом пуховике. На столе перед ними — две кружки чая.
Холодного, нетронутого.
— Что случилось? — спросила я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.
Марина подняла на меня глаза, красные, опухшие.
— Лёша в реанимации, — выдохнула она. — Его вчера избили у офиса. Сказали: «Передай дружку, чтоб язык держал за зубами». Андрей, что происходит? Вы же с детства дружите!
Я перевела взгляд на мужа. Он сидел белый, как мел, вцепившись в край стола.
— Это я виноват, — глухо сказал он. — Я докладную накатал на Козловского. Нового начальника. Он с деньгами мутил, с поставщиками схематозил. А Лёха… он испугался. Он же с ними в доле.
— Что? — Марина вскочила. — Лёша? Ты врёшь!
— Он Козловскому стучал на меня, — Андрей говорил, сглатывая, давясь словами. — Два месяца. Каждый шаг мой докладывал. А когда я докладную написал, меня уволили. В среду. Подставили, обвинили в недостаче. Я пришёл домой, сел в кресло и звук выключил. Думал, всё, конец. А сегодня мне звонят — Лёху избили. Предупреждение. Мне.
