Истории из жизни
MAX ·
Свекровь никогда не жаловалась на деньги. Никогда не попрекала невестку. Не считала, сколько раз приехала и сколько раз нет.
Она просто была рядом — молча, по-деловому, с пирогом.
Но вернёмся к тому вечеру, когда родители ещё сидели на кухне.
— Ты старшую свою слишком балуешь, — вдруг сказала мать, кивнув в сторону детской. — Игрушки горой, одежды сколько. Зачем ребёнку столько?
— Затем, что я хочу, чтобы у неё было детство, — голос Симы дрогнул. — Чтобы она не помнила то, что помню я.
— И что ты помнишь? — прищурилась Ирина Викторовна.
— Помню, как ты лежала под столом. Помню, как я в двенадцать лет не знала, живая ты или нет. Помню, как папа делал вид, что всё нормально.
— Сима! — отец резко поставил чашку. — Замолчи! Мать не пьёт два года! Она выкарабкалась, она святая женщина, а ты ей старыми грехами в лицо тычешь?!
Ирина Викторовна приложила платочек к глазам.
— Вот видишь, Гена… Я знала, что не надо было ехать. Она меня ненавидит.
— Никто тебя не ненавидит, — Сима выпрямилась. — Я просто устала. Устала быть для вас банкоматом и одновременно подушкой.
Когда ты лежала в больнице, кто бегал по врачам? Кто платил? Кто умолял мужа отвезти нас туда, потому что своей машины не было?
Мы с Денисом отдали последнее, чтобы тебя вытащить.
— И теперь я тебе по гроб обязана? — Ирина Викторовна убрала платок. — Спасибо. Дочерний долг выполнила. Теперь дай пожить спокойно.
Вот в чём особенность токсичных отношений внутри семьи: жертва часто не осознаёт, что именно происходит. Она годами считает, что сама виновата — мало старается, мало любит, мало терпит.
Сима тоже долго так думала.
Она думала так в детстве, когда прятала маму от соседей. В юности, когда занимала деньги, чтобы оплатить родительские долги. И сейчас — когда сидела за собственным столом и оправдывалась перед людьми, которые пришли к ней, даже не спросив, как прошли роды.
— Помню, как я попросила тебя посидеть со старшей два часа, — продолжала Сима. — Мне надо было к врачу. Ты сказала: «У нас есть нечего, я не могу брать ребёнка в дом, где шаром покати».
Мам, у вас во дворе стоит иномарка. У вас холодильник забит — я видела сама.
— Это на чёрный день! — отрезал отец. — Ты эгоистка, Сима. Думаешь только о себе. Мать у тебя одна. О ней ты должна заботиться в первую очередь. А уже потом — дети, муж, всё остальное.
Сима посмотрела на него долго и внимательно.
— Пап. Ты правда в это веришь? Что я должна думать о маме раньше, чем о своих детях?
Геннадий Васильевич отвёл взгляд.
В этом и была главная боль.
Не мать — мать давно стала такой, какой стала. Это её способ существовать в мире: брать, жаловаться, обвинять.
Больно было смотреть на отца.
Умный, добрый когда-то человек, который теперь жил одной задачей — чтобы жена не занервничала. Который ради этого готов был предать дочь. Снова и снова.
Свекровь однажды сказала Симе, когда они вдвоём укладывали Варю:
— Есть люди, которые любят так, как умеют. И иногда этого просто мало.
Тогда Сима поняла, что это не про свекровь и невестку. Это про её собственных родителей.
— Знаешь что, — Ирина Викторовна встала, одёргивая кофту. — Если позвала нас, чтобы нотации читать — мы поедем. Нам такие визиты не в радость. Мы к тебе с открытой душой, а ты…
— С открытой душой? — Сима тоже встала. — Ты зашла и первым делом сказала, что подарка нет. Ты не спросила, как прошли роды. Ты не спросила, как я себя чувствую. Ты ни разу за три месяца не позвонила просто так.
— У каждого своя жизнь, — холодно ответила мать. — Ты сама её выбрала. Рожала сама — крутись сама. Мы своё отпахали. Гена, идём. Нам тут не рады.
Отец засуетился — подал пальто, поправил шарф, помог обуться.
— Пап, — позвала Сима, когда он взялся за ручку двери. — Ты правда думаешь, что это нормально?
Он обернулся. Помолчал.
