Истории из жизни
MAX ·
— Вы напали на федерального судью, — спокойно сказал Виктор. — Это не просто статья. Это отягчающие обстоятельства. Вы хотели похитить ребёнка у судьи. Это пожизненное, мадам.
У Клариссы отвисла челюсть.
— Что… какой судья? — Она уставилась на меня. — Ты? Ты — судья?
Я молчала.
Только смотрела на неё.
И в этом молчании было всё. Семь лет унижений. Семь лет «пустого места». Семь лет «дорогой вазы».
Она попятилась.
— Не может быть… — прошептала она. — Ты лжёшь… Уильям сказал… ты не работаешь…
— Уильям вас обманывал, — сказал Виктор. — Чтобы вы не лезли в карьеру жены. И правильно делал. Вы бы её с потрохами съели.
Он кивнул охранникам.
Те взяли Клариссу под руки.
— Я буду жаловаться! — кричала она, когда её выводили в коридор. — Я адвоката найму! Вы все сядете! Она ненормальная! Она…
Дверь закрылась, отсекая крик.
В палате стало тихо.
Только Филипп и Фрейя всхлипывали в своих кроватках.
Виктор Прайс посмотрел на меня.
— Я вызову полицию, — сказал он. — И адвоката для вас. Свидетели у нас есть. Всё будет хорошо, судья.
Я кивнула.
Но в тот момент я не думала о суде, о мести, о том, что Клариссу посадят или нет.
Я с трудом поднялась, дошла до колыбелек и взяла обоих детей на руки. Филипп сразу затих, ткнувшись носом мне в шею. Фрейя схватила меня за палец и сжала так крепко, будто боялась, что её тоже отнимут.
Я села в кресло, прижимая их к себе.
И заплакала.
Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в их макушки.
Часть третья: После бури
Уильям приехал через час.
Он влетел в палату бледный, как полотно. В руках он сжимал телефон, по которому, судя по всему, только что получил десяток звонков от адвокатов, полиции и собственной матери.
— Элли! — Он упал на колени перед креслом, в котором я сидела с детьми. — Боже мой, Элли, прости меня… Я не знал… Я не думал, что она способна на такое…
Я посмотрела на него.
Я любила этого человека. Любила за его мягкость, за его умение сглаживать углы, за то, что он всегда был на моей стороне. Но сейчас я впервые видела его слабым.
— Твоя мать хотела украсть нашего сына, — сказала я тихо. — Она ударила меня. Она сказала, что договорилась с врачами.
Уильям закрыл лицо руками.
— Я знаю. Мне только что звонил Прайс. Мою мать забрали в участок. Карен в истерике. Лайам грозится подать на развод.
— И?
Он поднял на меня глаза.
— Что — «и»?
— Ты на чьей стороне?
Вопрос повис в воздухе.
Я знала, что это жестоко. Он только что приехал. Он не был в палате, когда всё случилось. Он не видел, как его мать замахивается на меня.
Но я должна была знать.
— На твоей, — твёрдо сказал Уильям. — Всегда на твоей. Я подам на развод с ней. Я запрещу ей приближаться к детям. Я…
— Хватит, — я коснулась его щеки. — Я знаю.
Он схватил мою руку и прижался к ней губами.
— Прости меня, — прошептал он. — За всё. За эти годы. За то, что позволил ей унижать тебя. За то, что мы вообще придумали эту игру в молчанку.
— Это была не игра, — сказала я. — Это была защита. И ты был прав. Если бы она знала, кто я, она бы сделала что-то похуже. Она бы начала использовать меня. Требовать поблажек. Шантажировать.
— И что теперь?
Я посмотрела на детей.
— А теперь всё будет по-другому.
Эпилог
Кларисса Вэйн провела в следственном изоляторе трое суток. Адвокатам стоило огромных усилий вытащить её под подписку о невыезде. Против неё возбудили уголовное дело по статьям «Побои», «Покушение на похищение несовершеннолетнего» и «Воспрепятствование законной деятельности судьи». Последняя статья — отдельная песня. За неё дают до десяти лет.
Карен уехала в Европу одна. Лайам подал на развод на следующий день после того, как узнал, что его будущая тёща пыталась украсть для него чужого ребёнка. Он сказал, что женился на нормальной женщине, а не на семействе упырей.
Мы с Уильямом переехали. Купили дом в тридцати километрах от города, с большим садом и отдельной детской.
Я вышла на работу через полгода. Детей отдали в отличные ясли рядом с домом, где за ними присматривали люди, прошедшие строжайшую проверку.
