Истории из жизни
MAX ·
На тумбочке громоздились букеты. Их было слишком много. Роскошные композиции из пионов, орхидей, редких сортов роз. Карточки пестрели знакомыми подписями: «С уважением, судья Томас Хилл», «Коллегия адвокатов приветствует», «От председателя комитета по этике».
Я попросила медсестру убрать цветы в коридор.
— В них же пыльца, — соврала я. — Аллергия у детей.
На самом деле мне просто нужно было спрятать правду. Кларисса Вэйн могла нагрянуть в любую минуту. А вместе с ней — её зоркий взгляд и острый язык. Если бы она увидела эти букеты с подписями «судье», она бы начала задавать вопросы.
А врать я не умела.
Я вообще не любила врать. Молчать — да. Уходить от ответа — сколько угодно. Но врать в глаза — это было выше моих сил.
Ирония заключалась в том, что именно молчание однажды едва не убило меня.
Часть вторая: Визит
Кларисса Вэйн ворвалась в палату без стука. Даже не ворвалась — вплыла, как фрегат под полными парусами.
На ней была шуба из каракуля, несмотря на тёплый сентябрь, и жемчужное колье, которое, по слухам, принадлежало ещё её бабке, фрейлине императорского двора. Запах её духов — тяжёлых, мускусных — заполнил комнату раньше, чем она закрыла за собой дверь.
Она остановилась в центре палаты и медленно, с театральным презрением огляделась. Кожаное кресло у окна. Плазменный телевизор на стене. Холодильник, замаскированный под тумбу. Букеты цветов, которые медсестра так и не успела убрать.
— Ничего себе, — протянула она, снимая перчатки. — Люкс? Серьёзно, Элеонора? Уильям пашет как проклятый, таскает на себе всю фирму, а ты решила устроить себе курорт?
Я промолчала.
Она подошла к колыбелькам.
Я напряглась всем телом, готовая вскочить, если она протянет руки. Но Кларисса лишь наклонилась, вглядываясь в детей.
— Надо же, — сказала она тише. — Вылитые Вэйны. Особенно мальчик. Та же форма носа.
Она выпрямилась.
— Карен не может иметь детей, — сказала она вдруг, будничным тоном.
Карен была младшей сестрой Уильяма. Вечно недовольная, вечно обиженная на жизнь женщина, которая меняла мужей как перчатки, но так и не смогла родить. Последние три года она лечилась от бесплодия, но, видимо, безуспешно.
— Мне очень жаль, — сказала я осторожно.
— Жаль? — Кларисса усмехнулась. Она подошла к моей кровати и села в кресло, которое стояло так близко, что я чувствовала тепло её тела. — Ты даже не представляешь, как мне жаль. Моя дочь, моя кровиночка, рыдает ночами. А ты… — Она обвела рукой палату. — Лежишь тут, как королева, с двумя здоровыми младенцами.
Я нахмурилась.
— Кларисса, к чему вы клоните?
Она не ответила. Вместо этого она открыла свою сумку — огромную, из крокодиловой кожи — и вытащила пухлый конверт из плотной бумаги.
Конверт шлёпнулся на мою тумбочку.
— Здесь все документы, — сказала она. — Нотариально заверенные. Тебе нужно только подписать в трёх местах.
Я посмотрела на конверт, потом на неё. Внутри зарождалось холодное, липкое чувство.
— Что это?
— Отказ от родительских прав. На мальчика. — Она сказала это так, словно предлагала обменять бракованный товар. — Карен забирает Филиппа себе. Они с Лайамом переезжают в Европу, через месяц. Никто ничего не узнает. Для всех это будет её сын.
Воздух в палате закончился.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Может быть, это последствия наркоза? Может быть, мне всё это снится?
— Вы… вы с ума сошли? — выдавила я.
— Нисколько, — Кларисса поправила жемчуг на шее. — Подумай сама. У тебя их двое. Ты не работаешь, денег у тебя нет. Уильям, конечно, зарабатывает, но на троих? На четверых? — Она усмехнулась. — А у Карен есть всё. Дом в Тоскане, счёт в банке, муж, который обожает её. Она даст ребёнку будущее.
— Это мой сын! — воскликнула я, чувствуя, как в глазах темнеет от гнева. — Вы предлагаете мне продать ребёнка?!
— Не продать, — поморщилась Кларисса. — Отдать. В семью. В хорошие руки. Ты даже не представляешь, сколько женщин мечтали бы о таком. А ты сидишь тут, разеваешь рот…
