Истории из жизни
MAX ·
Марину на три дня оставили в стационаре. Она лежала на жёсткой больничной койке, смотрела на белёный потолок и прокручивала в голове тот момент. Полсекунды. Если бы она замешкалась на полсекунды, на её месте был бы Тёма. Его хрупкие кости, его шея... От этих мыслей становилось тошно. И одновременно с этим росла холодная, кристально ясная ярость.
На второй день пришлось делать самый сложный звонок — на работу. Дмитрий Олегович, руководитель отдела, человек системы, взял трубку после третьего гудка.
— Марина, ты где? У нас через час сверка по Громову!
— Дмитрий Олегович, я в больнице. На меня напала собака, наложили швы. Я не могу лететь в Москву через два дня.
В трубке повисла тяжёлая пауза. Марина почти физически чувствовала, как на другом конце провода рушатся планы.
— Совсем не можешь? — голос начальника стал сухим.
— Нога опухла, я на костылях. Плюс прививки, режим... Физически не долечу.
— Марина, — голос Дмитрия Олеговича стал «официально-сочувствующим», что было гораздо хуже крика. — Ты же понимаешь, что это «Громов Холдинг». Мы три месяца вели их к этой сделке. Клиент сложный, он хочет видеть того, кто готовил проект.
— Я понимаю.
— Ладно, — отрезал он. — Отправлю Инну Курочкину. Пусть набивает шишки.
Инна Курочкина. Двадцать восемь лет, эффектная внешность, минимум опыта и максимум амбиций. Она не знала нюансов осенних переговоров, не знала, почему Громов отказался от первого варианта сметы, не чувствовала настроения клиента.
— Дмитрий Олегович, я подготовлю для неё подробный бриф. Полное досье, все подводные камни, все технические детали. Я напишу всё, что знаю.
Марина писала этот бриф четыре часа. Сидя на кровати с ноутбуком на коленях, стиснув зубы от боли, которая становилась сильнее к вечеру. Двадцать страниц текста. Стратегия, аргументация, ответы на возможные возражения. Она сделала всё, чтобы её работа не пропала даром.
Через неделю Инна вернулась из Москвы с триумфом. Подписанный контракт, общие поздравления. На собрании отдела Дмитрий Олегович лично поблагодарил Курочкину за «блестящую импровизацию и спасение сделки в кризисной ситуации». О Марине, которая создала этот успех с больничной койки, никто не вспомнил. А ещё через две недели Инна получила повышение — ту самую должность старшего менеджера, которую Марина считала своей по праву.
Когда Марину выписали, первым делом она пошла в полицию. С костылём, припадая на левую ногу, она вошла в кабинет участкового.
Участковый, мужчина средних лет по фамилии Кириллов, выглядел так, словно его уже ничем нельзя было удивить в этой жизни. Он листал бумаги, не поднимая глаз на вошедшую.
— Слушаю вас.
— Я подаю заявление. Нападение собаки, нанесение телесных повреждений. Вот справка из травмпункта, вот выписка из истории болезни. Четыре шва, курс антирабической помощи.
Кириллов взял бумаги, бегло просмотрел их и положил на край стола.
— Прохоров, значит? Знаю я его. И собак его знаю. Опрашивали его, он говорит — собака была на поводке, вы сами спровоцировали, бежали, махали руками.
— Что?! — Марина почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я ребёнка спасала! Есть свидетели, женщина с третьего этажа всё видела!
— Понимаете, Марина Андреевна, — участковый наконец посмотрел на неё, и в его глазах она увидела не злость, а усталость и лёгкую грусть человека, который давно устал от чужих бед. — Прохоров — местный, с связями. У него брат в мэрии сидит, дядя на районе авторитет. Жалобы на него сыплются, но всё тонет в бумагах. Свидетели? Та женщина с третьего этажа уже передумала. Сказала, “сама виновата, пьяная была, на собаку кинулась”. А вас двое — вы и ребёнок. Его слово против вашего.
Марина сжала костыль так, что побелели костяшки. Ярость, которую она копила в больнице, теперь вырвалась наружу — холодная, как сталь.
