И вдруг взяла меня за руку. Просто так. Посреди ужина. Её пальцы были тёплые, пахли луком — она же его не ест, но для котлет резала.
— Витя, — сказала она.
— Что?
— Убери вторую кровать.
Я не сразу понял. А когда понял — у меня перехватило горло.
— Точно? — спросил я.
Она кивнула. И заплакала. Тихо, как смеялась — почти беззвучно, только плечи вздрагивали.
— Я так боялась, — прошептала она. — Что ты устанешь ждать. Что уйдёшь. Что я тебя потеряю.
— Тоня.
— А потом поняла — я уже не могу без тебя. Не могу и не хочу. Это же любовь, да? Когда не можешь без человека?
Я обошёл стол. Сел рядом. Обнял.
Свечка догорала в блюдце. Картошка остывала.
Нам было всё равно.
Через год родился Андрейка. Ещё через три — Леночка.
Мы прожили в Комсомольске одиннадцать лет. Потом вернулись. Потом много чего было — и хорошее, и трудное, и разное. Как у всех.
Но каждое утро — каждое, слышите — я вставал первым. Шёл за хлебом. Ставил чайник.
И когда она выходила — сонная, растрёпанная, с помятой щекой — я думал то же самое, что и в первое утро в общежитии.
Господи, как она красива.
Тони не стало три года назад.
Я сижу сейчас на кухне. Чайник вскипел. Хлеб нарезан. Масло на столе.
По привычке достал две чашки. Потом убрал одну.
Потом поставил обратно.
Пусть стоит.
В коробке из-под конфет — сто четырнадцать записок. Я посчитал. «Суп в кастрюле. Я скучаю. Вернусь в семь».
Она хранила их сорок семь лет.
А я не знал..."
