Истории из жизни
MAX ·
— Господи, Витя.
И пошла доставать ещё одну банку варенья. Для Тони.
Тонина мама плакала. Не знаю — от счастья или от ужаса. Наверное, от всего сразу.
А вечером — первый вечер, когда мы остались вдвоём в квартире Лёшки, он дал нам ключи на ночь — Тоня закрыла дверь в комнату.
На ключ.
Я стоял в коридоре. Слышал, как она возится за дверью. Потом тишина. Потом её голос, тихий, через дверь:
— Витя.
— Да.
— Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь.
— Я не могу. Без любви — не могу.
Я прислонился к стене. Обои были в полоску, я помню, жёлтые с коричневым, страшные.
— Тоня, — сказал я. — Мы же расписались.
— Я знаю. Но я тебя ещё не люблю. Ты мне нравишься. Очень. Но это не любовь. Пока не любовь.
Я сел на пол в коридоре. Прямо на холодный линолеум.
И знаете что? Я не обиделся. Не разозлился. Не почувствовал себя дураком — хотя, наверное, стоило.
Я почувствовал уважение. К ней. К её честности. К тому, что она не стала притворяться.
— Хорошо, — сказал я. — Я подожду.
— Правда?
— Правда.
Тишина.
— Спокойной ночи, Витя.
— Спокойной ночи, Тоня.
Я спал на Лёшкином диване в кухне. Диван был короткий, ноги свисали. За окном лаяла собака.
И я улыбался в темноту как идиот.
Мы уехали вместе. Поезд шёл шесть суток. Плацкарт. Чай в подстаканниках. Мелькающие станции.
Тоня смотрела в окно и молчала. Иногда поворачивалась ко мне и улыбалась. Просто так, без причины.
Мы спали на боковых полках. Она — на нижней, я — на верхней. Иногда ночью я свешивал руку вниз, и она брала меня за пальцы. Держала. Потом отпускала и засыпала.
Комсомольск встретил нас дождём. Общежитие. Комната двенадцать метров. Шкаф, стол, две кровати.
Комендантша посмотрела на нас, на штамп в паспорте, хмыкнула. Но ничего не сказала.
Я начал ухаживать.
Не потому что надо было. Не потому что ждал чего-то. А потому что мне нравилось.
Каждое утро я вставал раньше и шёл за хлебом. В магазин через три квартала — потому что там хлеб был мягче. Ставил чайник. Резал хлеб. Намазывал масло.
Она выходила из-за занавески — мы повесили занавеску посередине комнаты, это была её идея — и садилась за стол. Сонная. Волосы растрёпаны. Щека помята подушкой.
— Доброе утро, — говорила она.
— Доброе.
И я каждый раз думал — господи, как она красива.
Я приносил ей цветы. Полевые — денег на розы не было. Ставил в банку из-под огурцов.
Я чинил ей туфли. Сам, потому что до сапожника было далеко, а подошва отклеилась.
Я читал ей вслух по вечерам. Она любила, когда читают вслух. Я читал паршиво, запинался, путал ударения. Она поправляла. Потом перестала поправлять. Потом я заметил, что она не слушает текст — просто слушает мой голос.
Я писал ей записки. Оставлял на столе перед уходом на завод. Глупые, короткие. «Суп в кастрюле. Я скучаю. Вернусь в семь». Она собирала их в коробку из-под конфет. Я узнал об этом случайно, через много лет.
Прошёл месяц. Потом два. Потом три.
Мы жили как друзья. Как самые близкие люди на свете — и при этом между нами была занавеска.
Я не торопил.
Иногда было тяжело. Иногда я лежал ночью и слушал, как она дышит за занавеской, и думал — может, она никогда не полюбит. Может, я ошибся. Может, это всё — огромная глупость.
А утром она улыбалась мне за завтраком, и я забывал все свои ночные мысли.
Она устроилась в местную библиотеку. По вечерам рассказывала мне про читателей. Про старика, который каждый день приходил читать газету «Правда», хотя мог купить свою. «Ему просто одиноко, Витя. Ему поговорить не с кем».
Она переживала за этого старика больше, чем за себя.
Вот тогда я понял — я не ошибся.
Однажды вечером — это было месяце на четвёртом, кажется, уже подмораживало, ноябрь — я пришёл с завода. Замёрзший, злой, уставший. Бригадир орал весь день, план горел, ничего не получалось.
Открыл дверь.
На столе — свечка. Она где-то нашла свечку и поставила в блюдце. И ужин. Картошка с котлетами. И она сидит, ждёт.
— Что это? — спросил я.
— Ужин.
— А свечка?
— Красиво же.
Я сел. Она положила мне картошку. Пододвинула тарелку.
