Истории из жизни
MAX ·
Она вышла замуж за парня, которого знала неделю.
Но первая брачная ночь случилась только через три месяца
"Я никогда не рассказывал эту историю. Даже детям. Даже когда они спрашивали — пап, а как вы с мамой познакомились?
Я отшучивался. Говорил — на танцах. Или — на автобусной остановке. Каждый раз по-разному, чтобы они запутались и перестали спрашивать.
Потому что правда звучит как бред.
Потому что я сам до сих пор не понимаю, как это всё случилось.
Мне было двадцать три. Я только защитил диплом в политехе. Распределение — Комсомольск-на-Амуре. Завод. Общежитие. Через неделю поезд.
Я уже и чемодан собрал. Мать наготовила банок — тушёнка, варенье, огурцы. Отец молчал, только курил на балконе чаще обычного.
И тут Лёшка, сосед, затащил меня на день рождения к какой-то своей знакомой. Я не хотел идти. Вообще не хотел. Мне надо было ещё в военкомат зайти, документы забрать.
Но Лёшка сказал — там будут девчонки. И торт. И вино.
Мне было плевать на девчонок. И на вино. Но торт — это аргумент. Я тогда вечно ходил голодный.
Она сидела у окна.
Не танцевала. Не смеялась громко, как другие. Просто сидела, держала стакан с компотом и смотрела куда-то во двор.
Тёмные волосы забраны назад. Платье простое, в мелкий цветок. Руки тонкие.
Я сел рядом. Не потому что смелый. А потому что рядом с ней был единственный свободный стул.
— Вы тут скучаете? — спросил я.
Она повернулась. Посмотрела на меня так, будто взвешивала. Не меня — а стоит ли вообще отвечать.
— Нет, — сказала она. — Я наблюдаю.
— За чем?
— За воробьями. Вон там, на карнизе. Один всё время толкает другого. Уже минут десять.
Я посмотрел в окно. Действительно — два воробья на жестяном карнизе, и один постоянно пихает второго боком.
— Может, это любовь, — сказал я.
Она фыркнула, уголок рта дрогнул.
И всё. Вот в этот момент — всё.
Мы проговорили весь вечер. Потом я провожал её до дома. Потом мы стояли у подъезда ещё час.
Её звали Тоня.
Она работала в библиотеке. Жила с мамой. Любила читать, сидя на подоконнике, потому что «так свет лучше падает». Боялась собак. Не ела лук. Смеялась тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали.
Я узнал всё это за один вечер.
А на следующий день пришёл к ней в библиотеку. Сделал вид, что мне нужна книга по сопромату. В районной библиотеке. Она посмотрела на меня поверх очков — она надевала их только на работе — и сказала:
— Вчера ты был остроумнее.
И я понял, что пропал.
Оставалось пять дней.
Потом четыре.
Три.
Я приходил каждый день. Мы гуляли. Ели мороженое. Сидели в парке. Молчали. Говорили. Снова молчали.
Она ничего не спрашивала про будущее. Не спрашивала — а что потом. Может, боялась. А может, просто не хотела портить то, что есть.
А я не спал ночами.
Лежал и думал — вот уеду, и что? Буду писать письма? Она забудет через месяц. Найдёт кого-нибудь нормального, не сумасшедшего, который познакомился и через неделю исчезает на край света.
Я думал — отпусти. Не мучай человека.
А утром шёл к ней снова.
За два дня до отъезда я сказал:
— Тоня, выходи за меня.
Мы стояли на мосту через речку. Она ела эскимо. Замерла с этим эскимо у рта и посмотрела на меня.
Я помню — мороженое начало таять и капать ей на пальцы.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно.
— Мы знакомы четыре дня.
— Пять.
— Пять, — повторила она. — Ты сумасшедший.
— Наверное.
Она молчала. Мороженое капало. Я стоял и думал — сейчас рассмеётся. Или заплачет. Или просто уйдёт.
— А куда ехать-то? — спросила она тихо.
— Комсомольск-на-Амуре.
— Это далеко?
— Далеко.
Она посмотрела на речку. На небо. На своё тающее мороженое. Потом на меня.
— Ладно, — сказала она.
Просто — ладно.
Мы расписались на следующий день. Без белого платья, без колец, без гостей. Загс, две подписи, штамп. Свидетелями был Лёшка — тот самый, который затащил меня на день рождения и её подруга. Они стояли с круглыми глазами и, кажется, до конца не верили, что это происходит.
Моя мать, когда узнала, села на табуретку и минут пять молчала. Потом сказала:
