Истории из жизни
MAX ·
— Всё, мать, выходи. Приехали.
Валентина Степановна не сразу поняла. Смотрела в окно — перрон, серое небо, голуби на козырьке. Потом повернулась к сыну.
— Как выходи? Мы же к тебе домой едем.
— Нет. — Игорь не смотрел на неё. Руки на руле, взгляд вперёд. — Мы с Таней решили. Тебе здесь лучше будет.
— Где здесь?! — она огляделась. Вокзал. Незнакомый город. — Игорь, это что такое?
— Мам, не делай сцену. Вон там касса, вон скамейки. Деньги на билет я положил тебе в сумку, двести рублей. Доедешь обратно.
Двести рублей. Она сидела и не двигалась. За тридцать семь лет — вырастила, на ноги поставила, последнее отдавала — двести рублей на вокзале чужого города.
— Игорь. — Голос вышел тихим, почти спокойным. — Ты понимаешь, что делаешь?
— Мам, ну хватит. Таня не может больше. Вы не ладите, ты сама знаешь. Пусть всё устоится.
— «Устоится». — Она наконец открыла дверь. Нащупала ногой асфальт. — Ты мать на вокзале бросаешь, как чемодан без ручки.
— Не драматизируй.
Дверь захлопнулась. Машина уехала. Валентина Степановна стояла с клетчатой сумкой в руке — той самой, которую ещё покойный муж купил на рынке. В сумке было: смена белья, полбатона, банка тушёнки и двести рублей от сына. Голуби ходили по перрону. Один подошёл совсем близко, наклонил голову, посмотрел.
— Ну и что смотришь, — сказала она ему. — Тоже брошенный?
Голубь ничего не ответил. Отошёл.
Она огляделась. Зал ожидания — стеклянные двери, внутри скамейки, тётка с тележкой, мужик спит на трёх сиденьях сразу. Расписание на табло мигало. До ближайшей электрички домой — четыре часа.
Четыре часа. Валентина Степановна подняла сумку и пошла к скамейке. Рядом сидела женщина примерно её лет — пальто в клетку, на коленях пакет из магазина. Смотрела перед собой с таким видом, будто тоже только что получила двести рублей и пустую дорогу домой.
— Не занято? — спросила Валентина.
— Садитесь, — сказала женщина.
Сели рядом. Молчали. За окном подъехала электричка, выплеснула людей и ушла дальше. Осталась тишина, пахнущая соляркой и чужими пирожками.
— Далеко едете? — спросила женщина в клетчатом пальто.
— Домой. — Валентина помолчала. — Только не знаю зачем.
Женщина покосилась на неё, но не спросила. Достала из пакета пирожок в салфетке, протянула.
— Берите. Я с капустой брала, а оказалось с картошкой. Не люблю с картошкой.
— Спасибо. — Валентина взяла. Есть не стала, держала в руке. — Вы здешняя?
— Здешняя. Зятя провожала. Уехал на заработки. — Женщина сложила руки на пакете. — Я Нина Павловна.
— Валентина Степановна.
Помолчали ещё. Мужик на трёх сиденьях перевернулся, что-то пробормотал во сне.
— А вас кто провожал? — спросила Нина Павловна осторожно.
— Сын. — Валентина наконец откусила пирожок. Картошка, лук, чуть пересолено. — Привёз и уехал. Без меня.
Нина Павловна не охнула, не всплеснула руками. Только чуть сдвинула брови.
— Невестка?
— Она самая.
— Понятно, — сказала Нина Павловна таким тоном, каким говорят, когда всё действительно понятно и без слов. — Давно женат?
— Три года. — Валентина дожевала. — Три года я терплю, что в собственном доме чужая. А сегодня вот финал.
За окном снова что-то объявили по громкоговорителю. Неразборчиво, как всегда на вокзалах.
— Пойдёмте чаю возьмём, — сказала Нина Павловна и встала первой.
Чай в бумажных стаканчиках стоил по сорок рублей. Нина Павловна взяла два, не спросила, платить ли пополам. Сели обратно. Стакан грел ладони.
— Он хоть позвонил уже? — спросила Нина Павловна.
— Кто, сын? — Валентина достала телефон. Экран пустой. — Нет.
— Позвонит.
— Может, и позвонит. — Она убрала телефон. — Таня не даст.
— Это что за Таня такая?
Валентина отпила чай.
— Таня — это женщина, которая три года назад вошла в мой дом и решила, что теперь она тут главная. Сначала переставила мою посуду. Потом выбросила мои занавески. Потом объяснила сыну, что свекровь — это диагноз.
— А сын?
— А сын влюблённый. — Валентина сказала это без злобы, устало. — Он смотрит на неё и ничего не видит. Ни как она меня перебивает. Ни как морщится, когда я прихожу. Ни как вздыхает, когда
