накопившейся усталости, но в этот самый момент её взгляд случайно упал на окно первого этажа одного из старых, но ухоженных домов.
Шторы на окне не были задернуты, и она отчётливо, как на сцене, увидела внутри молодую женщину, кормящую из бутылочки маленького ребёнка. На полу, у её босых ног, сидели мужчина и маленькая девочка, лет четырёх. Мужчина, держа в руках яркую детскую книжку с картинками, что-то увлечённо и эмоционально показывал малышке, а та, затаив дыхание, внимательно слушала его, широко раскрыв глаза. Женщина тоже слушала и тихо улыбалась, изредка вставляя свои комментарии. Заметив, что кормление подошло к концу, мужчина нежно поцеловал дочку в макушку, легко поднялся с пола и бережно забрал у матери малыша.
Та с безмерной благодарностью и нежностью посмотрела на него, и снова на её лице расцвела светлая, счастливая улыбка. Боже, с какой безграничной нежностью и теплом он смотрел на свою явно располневшую после родов супругу, бережно прижимая к груди их ребёнка! У Софии внутри всё перевернулось и защемило, дыхание перехватило от внезапно нахлынувших чувств. Дмитрий никогда не смотрел на неё с такой теплотой и принятием, даже тогда, когда она была стройной, ухоженной и полной сил.
Мать троих детей смотрела на эту трогательную сцену чужого, но такого настоящего счастья и вдруг с пронзительной ясностью осознала, что вот оно — та самая, настоящая жизнь, где всё делят пополам: и усталость, и радости, и бессонные ночи, и счастливые улыбки. Где тебя любят и принимают такой, какая ты есть, здесь и сейчас, не костерят за появившиеся растяжки, за лишние килограммы и лицо без косметики, а целуют и обнимают просто за то, что ты есть, что ты — это ты.
В этот момент близнецы подняли ещё более оглушительный рёв, Мирослава, поддержав братьев, тоже начала громко хныкать, и мужчина из той семьи, видимо, услышав этот хоровой плач за окном, подошёл, чтобы задернуть штору. Но прежде чем сделать это, он заметил Софию. Растрёпанную, измученную, с помутневшим взглядом, разрывающуюся между тремя детьми. В его взгляде не было ни капли раздражения, ни брезгливости, ни высокомерного презрения. В его глазах читалась лишь глубокая, искренняя жалость и неподдельное, человеческое сочувствие. А ещё Софии на мгновение показалось, что уголки его губ дрогнули в коротком, но очень ободряющем подбадривающем подобии улыбки.
Вернувшись домой, она снова, уже в который раз, подошла к большому зеркалу в прихожей и внимательно, по-новому, посмотрела на своё отражение.
— Во всём виновата только я сама, — тихо, но с неожиданной твёрдостью проговорила она своему отражению, и в её голосе впервые за долгое время прозвучали не слезы, а решимость.
Внутри у неё что-то окончательно и бесповоротно сломалось, перевернулось. Не стало больше того гнетущего страха перед одиночеством, не было прежнего всепоглощающего стыда за свою неухоженность и изменившуюся фигуру. Их место заняла холодная, кристально чистая решимость, как у человека, внезапно увидевшего единственно верный путь. Она достала телефон и набрала номер своей матери. Нет, ей и раньше никто не отказал бы в помощи, просто она сама никогда не просила, слишком сильно боясь разрушить тщательно создаваемый для всех образ идеальной семьи и безупречного, благополучного брака.
Пока любящая бабушка с радостью возилась с внуками, София, наконец-то, смогла принять долгую, спокойную ванну. Но не так, как это бывало раньше — быстро ополоснуться под душем, а по-настоящему понежиться в тёплой воде с ароматной пеной, чувствуя, как напряжение потихоньку покидает её тело. После ванны она не спеша нанесла на всё тело душистый, нежный лосьон, с наслаждением закуталась в мягкий, пушистый махровый халат, спокойно, не торопясь, выпила на кухне чашку горячего ароматного чая, впервые за долгие месяцы почувствовав себя не загнанной, обессиленной лошадью, а человеком, женщиной, которая имеет право на отдых и личное пространство.
1 064 просм.7 сент., 12:22
