Впервые за десять лет она не смогла встать с постели. И муж должен был сам разобраться с детьми
— Мам! Мам! Ма-а-ам!
— Что.
— А где моя форма?
— В шкафу.
— Её там нет!
— Значит, в стирке. Возьми запасную.
— А где запасная?!
Я лежала на спине и смотрела в потолок. Потолок плыл. У нас натяжной, белый матовый, а сейчас он был серый и колыхался, как вода в тазу.
— Ма-а-а-ам!!
— Соня. Спроси у папы.
— Папа спит!
— Значит, разбуди.
— Мам, ну ты чего.
Она стояла в дверях. Соня, двенадцать лет, худая как палка, в пижаме с котами. На нижней губе — следы от вчерашнего блеска, розового, липкого, «Летуаль» за триста рублей.
— Соня. У меня тридцать девять.
— Чего?
— Температура. Тридцать девять.
Она посмотрела. Как будто впервые за утро.
— Много, да?
— Много, Сонь.
— Ну ладно. Я разбужу папу.
Дверь закрылась. Я закрыла глаза. Голова была чугунная. Не «болела», а вот именно чугунная — тяжёлая, литая, к подушке приваренная. Горло — как будто туда наждачку засунули. Кости ломило.
Я такого не помнила года с двадцать первого, когда мы всей семьёй ковидом переболели. Тогда я тоже — тащила. Я вообще на ногах его перенесла, потому что Мишке было четыре, Соне семь, а мужу «нужно было работать». В двадцать первом было полегче, но всё равно я вставала кормить всех.
Сейчас я не могла встать. Просто физически. Ноги были не мои...
