Продавцы на рынке боялись Марии Львовны сильнее любой проверки. Один вопрос про черешню всё изменил
На летний рынок Мария Львовна ходила не за продуктами. За продуктами можно было сходить в магазин у дома, где помидоры лежали тихо, ценники не сопротивлялись, а продавщица не смотрела тебе в душу через пакет с укропом. В магазине всё было просто: взял, оплатил, ушёл. Никакой борьбы. Никакого уважения к человеку, который умеет считать деньги.
А рынок — другое дело. Рынок начинался для Марии Львовны у железных ворот, облупленных, горячих от солнца. Там она поправляла сумку на локте, расправляла плечи и входила в ряды с лицом человека, который заранее знает: мир попытается обмануть, но сегодня у него не получится.
Ей было шестьдесят восемь. Пенсия небольшая, но не бедственная. Дочь помогала, внучка Аня иногда переводила деньги «на вкусное», хотя Мария Львовна каждый раз возмущалась: «Я что, сирота казанская?» Потом деньги не возвращала. Просто тратила осторожно, будто за каждым рублём стоял строгий проверяющий и ждал, когда она расслабится.
На рынке её знали. У мясного ряда уважали. У овощного опасались. У зелени откровенно готовились.
— Почём огурцы? — спрашивала она.
— Сто двадцать.
— За что? Они у вас стихи читают?
Продавщица вздыхала и сразу говорила: «Мария Львовна, вам сто десять, только не начинайте». Мария Львовна отвечала, что она ещё подумает, брать ли вообще при таком отношении к пенсионерам, но огурцы всё равно брала — по сто десять, довольная собой.
Так продолжалось годами. Каждую субботу, ровно к десяти утра, Мария Львовна появлялась на рынке, и продавцы, завидев её издалека, начинали внутренне готовиться — кто-то украдкой снижал цену на ценнике заранее, кто-то, наоборот, специально завышал, зная, что она обязательно поторгуется и собьёт до нужной суммы.
Только у черешневого ряда всё было иначе...
