Сын перестал брать у меня деньги, и я решила, что беда снова рядом
Вера Ивановна всегда узнавала настроение сына по тому, как он открывал дверь. Если поворачивал ключ спокойно, значит день прошёл ровно. Если дёргал замок, торопился, гремел — жди разговора о деньгах, о работе, о том, что «всё как-то навалилось».
За тридцать три года она изучила Пашку лучше, чем собственные руки, привыкшие к тесту.
В то воскресенье он повернул ключ мягко. Вошёл, снял ботинки, потянул носом воздух в прихожей и улыбнулся.
— Пирогами пахнет. С капустой?
— С капустой и с яблоком, — отозвалась она из кухни. — Садись, налью чаю.
Он сел, и Вера впервые за долгое время увидела в его лице что-то новое. Не усталость, не тревогу, а какую-то спрятанную сосредоточенность, будто он всё время о чём-то думал и не хотел, чтобы это заметили.
Она поставила перед ним тарелку, а рядом, как обычно, положила свёрнутый конверт. Небольшую сумму, которую откладывала с заказов. Пашка недавно жаловался: работа встала, зарплату задержали, машина закапризничала. Вера тогда не спала полночи, считала в уме, что можно урезать в своих тратах, чтобы помочь.
Но сын посмотрел на конверт и легонько отодвинул его пальцем.
— Мам, не надо. Правда не надо.
— Как не надо? Ты же говорил…
— Говорил. А сейчас нормально. Разберусь.
За все годы Пашка никогда не отказывался. Не потому что был жадным или несамостоятельным — просто у них так повелось. Она пекла, продавала, откладывала, а когда у сына становилось туго, подставляла плечо. Он брал, смущался, потом отдавал, когда мог.
Это был их тихий договор, их способ говорить «я тебя люблю» без лишних слов.
А теперь он отодвинул конверт. И улыбнулся так, будто это пустяк.
Вера села напротив, медленно отставив чайник. Внутри неё что-то тревожно сжалось — старое, знакомое чувство, которое она уже переживала однажды, восемь лет назад, когда Пашка так же вдруг перестал просить денег, стал скрытным, начал пропадать по вечерам, а потом выяснилось: долги, казино, страшный подвал, из которого она вытаскивала его почти год...
