— Вот это любовь под пенсию, — фыркал кто-то у калитки, глядя, как двадцатипятилетний парень несёт на руках семидесятилетнюю невесту. А утром те же люди не могли поднять глаз
Свадьба гремела на всё Зареченское. Лариска, продавщица из мясного отдела, сказала, что такого «цирка» она не видела даже по телевизору. И правда, зрелище было то ещё: двадцатипятилетний Егор, высокий, плечистый парень, с лицом, ещё не успевшим обрасти нормальной мужской щетиной, бережно, словно хрустальную, нёс на руках свою семидесятилетнюю жену Анну Михайловну. Та, крохотная, сухонькая, в кружевном платье, которое, как шептались бабки на лавочке, «позапрошлого века стиль», прижималась к его груди и улыбалась так, будто внутри у неё горел тёплый, негаснущий свет.
Смеялись почти все.
— Домик на себя перепишет — и гуляй, молодость, — подхватывали другие голоса у забора.
Особенно громко усмехался Виктор, племянник Анны Михайловны. Именно он уже полгода ходил по деревне с лицом будущего хозяина её дома и рассказывал, что тётка «совсем сдала» и вот-вот сама попросится в интернат. Дом у неё был старый, но стоял на хорошей земле возле новой трассы. Слишком хорошей, чтобы родственники смотрели на него как на память.
Егор никому не отвечал. Он вообще в тот вечер говорил мало. Только придерживал Анну Михайловну за локоть, наливал ей воды, поправлял платок на плечах и смотрел на Виктора так, что тот, при всей своей наглости, близко не подходил.
Для всей деревни Егор был «чужой парень с окраины», хотя на самом деле Анна Михайловна знала его дольше, чем половина этих насмешников знала своих детей. Когда Егору было девять, его мать спилась, отец исчез, и мальчишка зимой таскал уголь у котельной, чтобы не мёрзнуть. Анна Михайловна, тогда ещё школьная библиотекарь, поймала его не на воровстве даже, а на том, что он прятал книжку под курткой, чтобы читать в сарае. Не выгнала. Накормила. Потом устроила в интернат, выбила одежду, заставила учиться и всё повторяла:
— Не смей расти как трава. Живи как человек.
Он вырос. Вернулся после армии. Начал работать у лесников, потом в районе, руки золотые, характер молчаливый. И всё равно для местных так и остался удобной мишенью для насмешек: бедный, без родни, слишком благодарный старухе.
Только никто не знал, что три недели назад Анна Михайловна показала ему письмо из администрации.
«В связи с поступившим обращением родственников и необходимостью социального сопровождения…»
Проще говоря, Виктор уже почти продавил комиссию: признать её одинокой, беспомощной, перевезти в интернат, а дом передать «в управление» до дальнейшего решения. И рядом с этим письмом лежала ещё одна бумага — проект доверенности, который Виктор однажды принёс «просто подписать».
Анна Михайловна тогда сидела на кухне, маленькая, прямая, злая от стыда больше, чем от страха.
— Я не дома боюсь лишиться, Егор, — сказала она. — Я боюсь, что они меня живой похоронят. В казённую комнату увезут, а тут печку мою чужими руками разломают.
— Не увезут, — ответил он.
— Как?
Она спросила это почти без надежды.
И тогда он сказал:
— Женюсь на вас.
Анна Михайловна сначала даже перекрестилась. Потом рассмеялась. Потом заплакала.
А через неделю они тихо расписались в районе.
Без романтической лжи. Без пошлости. Просто потому, что жена — уже не «одинокая старуха без поддержки», а человек, за которого есть кому встать. И потому, что Егор единственный, кому она доверяла не ключи даже — себя.
После регистрации Анна Михайловна почти не держалась на ногах. Она весь день простояла, скрывая, как сводит бедро и как колет сердце. Именно поэтому Егор и нёс её на руках в дом.
Не в брачную ночь.
А туда, где им предстояло всю ночь спасать этот дом...
