«Ты мне денег не давала! Ты сама у всех должна, транжира!» — заорала она во дворе так, чтобы услышали соседки на лавке и дворник. Я стояла как оглушённая. А ведь всего полгода назад именно она рыдала у меня на кухне, умоляя спасти её мать
Меня зовут Таня, мне сорок три. Ленку я знала лет пятнадцать — соседки по подъезду, потом подруги. Дети в одной песочнице, потом в одной школе. Мужья вместе шашлыки жарили, пока не развелись — я три года назад, она вообще не замужем, но есть мужик какой-то, Серёжа, вечно в командировках. Нормальная баба, в общем. Своя в доску. Немного шумная, любит быть в центре внимания, но кто без греха? Я и подумать не могла, что однажды буду вспоминать нашу дружбу с содроганием.
Год назад, в августе, она прибежала ко мне вечером. Запыхавшаяся, глаза на мокром месте. У матери, говорит, инфаркт, нужна срочная операция, квоты нет, ждать некогда, а деньги нужны здесь и сейчас. Четыреста тысяч. У неё всё на картах заблокировано, кредитная история испорчена, Серёжа в отъезде, никто не даст. Только я. Спаси, подруга.
Я тогда даже не сразу сообразила, сколько это — четыреста тысяч, если не на бумаге, а в жизни. У меня были накопления после развода. Не бог весть что, но на первый взнос за маленькую студию дочери в будущем я откладывала — копила несколько лет, экономила на всём, о чём могла. Часть сняла с вклада, часть заняла у сестры, соврав ей, что это на ремонт. Ленка рыдала так, что я сама начала трястись. Она принесла какие-то бумажки из больницы, махала ими, толком не давая читать, и всё повторяла:
— Я тебе всё верну! С процентами, хочешь! Только маму бы успеть спасти!
Деньги я ей отдала в тот же вечер. На кухне. В конверте, который она сама же и принесла заранее. Даже мысль о расписке показалась мне в тот момент мерзкой.
— Лен, ну хоть напиши от руки, просто для порядка, — всё-таки сказала я, хотя внутри было неловко даже произносить это вслух.
Она схватилась за сердце:
— Таня, ты что? Я сейчас между реанимацией и аптекой! Какая расписка? Завтра всё напишу, клянусь.
Завтра, конечно, ничего не было. Потом ещё одно завтра. И ещё.
Через неделю мать её «пошла на поправку». Через две недели Ленка уже выкладывала в сторис кофе из новой кофейни и букет от Серёжи, будто ничего не случилось. На вопросы отвечала раздражённо:
— Я что, по-твоему, должна сейчас бегать и отчёты тебе слать? Мама жива, и слава богу.
Я терпела. Ждала. Напоминала мягко. Потом жёстче. В ноябре она впервые сказала, глядя в сторону:
— Ты чего ко мне прилипла? Я же не отказываюсь. Потерпи до января.
В январе выяснилось, что она с Серёжей внесла первый платёж за машину. В феврале — что они поехали в Питер «выдохнуть». А в марте я уже приехала к ней домой сама, решив, что хватит ждать вежливо.
Она открыла дверь в халате, увидела меня и сразу скривилась.
— Опять ты?
— Опять я. Лена, мне нужны мои деньги.
И вот тогда она вдруг вышла во двор, будто специально, чтобы слышали все. Соседки на лавке, дворник, пацаны у турников — весь двор, который знал нас обеих пятнадцать лет.
И заорала:
— Ты мне денег не давала! Ты сама у всех должна, транжира! Совсем уже с катушек съехала? Иди лечись!
Я стояла как оглушённая, не в силах вымолвить ни слова. А она расходилась всё больше. Уже рассказывала соседям, что это я у неё когда-то занимала, что я после развода «поплыла», что люблю выдумывать трагедии ради внимания.
И самое страшное — люди слушали. Кто-то даже сочувственно кивал, будто вспоминая, как я и правда в последнее время выглядела уставшей. Потому что врёт громче всегда тот, кому не стыдно...
