— Ну что, ты… — начал отец на похоронах матери, оглядев меня с ног до головы с той самой самодовольной ухмылкой. — Всё-таки явилась. На мамино добро рассчитываешь?
Двадцать лет назад этот же человек вышвырнул из дома беременную семнадцатилетнюю дочь. Теперь на кладбище рядом со мной стоял мой взрослый сын в военной форме, а он так и не понял, с кем на самом деле разговаривает.
В феврале 2003 года я была просто Катя из школы № 12 в Липецке. Семнадцать лет. Отличница. Капитан сборной по лёгкой атлетике. И девочка, которая влюбилась не в того человека.
Когда отец узнал про беременность, он даже не дал мне договорить. Не спросил имени. Не сел. Не закурил, как делал всегда перед трудным разговором. Он просто встал посреди кухни, ткнул пальцем в дверь и сказал:
— Вон. Пока я сам тебя не вынес.
Мама тогда сидела на табурете белая как стена. Я всё ждала, что она скажет хоть что-то. Хоть одно слово. Но она только дрожащими руками сунула мне в пакет паспорт, шерстяные носки и двести рублей мелкими купюрами.
Из дома я вышла в той же школьной куртке, в которой утром ходила на алгебру.
Отец кричал мне вслед, что обратно я не вернусь. Что ему не нужна гулящая дочь. Что ребёнка моего он не признает никогда.
Я шла по февральской улице и почему-то думала не о себе. О том, что завтра контрольная по физике, а тетрадь осталась на письменном столе.
Потом был вокзал. Комната в общежитии при техникуме, которую выбила бывшая классная руководительница. Ночные смены на телеграфе. Живот, который рос быстрее, чем мои силы. И сын. Мой Матвей. Родившийся в октябре — крошечный, злой, живой. Когда мне первый раз положили его на руки, я поняла только одно: всё, назад дороги точно нет.
Школу я закончила экстерном. Потом училище связи, контракт, армия, бесконечные гарнизоны, рации, штабы, ночные тревоги и мой мальчик, который рос то у меня на съёмной квартире, то у доброй соседки, пока я заступала в наряд. Я не была героиней. Я была очень упрямой. Иногда этого достаточно.
Про родителей я почти ничего не знала. Отец передал через тётку, что для него я умерла. Мама не писала.
И вот через двадцать лет мне позвонили из Липецка и сказали, что мама умерла. Инфаркт. Похороны в субботу.
Я приехала в форме подполковника. Просто за последние годы это была моя самая честная кожа. Рядом со мной шёл Матвей — уже выше меня, курсант третьего курса, с лицом, в котором я иногда до боли видела себя семнадцатилетнюю, только без страха.
На кладбище отец заметил меня сразу.
Подошёл медленно, оглядел с ног до головы — шинель, погоны, чёрный платок, сына рядом — и усмехнулся так, будто все эти годы ждал именно этого момента.
— Ну что, ты… — повторил он вслух то, что уже читалось в его взгляде. — Всё-таки явилась. На мамино добро рассчитываешь?
Я стояла молча.
А Матвей рядом сжал в руках букет так, что хрустнула бумага.
Отец скользнул по нему взглядом и не понял самого главного.
— А это кто? — бросил он с презрением. — Тот самый? Ну хоть вырастила прилично.
Матвей шагнул вперёд, но я едва заметно коснулась его рукава.
— Не надо, — сказала я тихо.
Отец ждал слёз. Оправданий. Может быть, истерики.
Но мне стало слишком спокойно, чтобы плакать.
— Я приехала не за добром, — ответила я. — Я приехала проститься с мамой. Всё остальное вы, как всегда, придумали за меня.
Он уже открыл рот для новой фразы, когда сзади раздался сухой деловой голос:
— Екатерина Михайловна Воронова?
Мы обернулись. К нам шёл невысокий мужчина в очках и чёрном пальто. В руках — папка.
— Я нотариус вашей матери. Светлана Павловна оставила вам пакет документов и личное письмо. Просила передать в день похорон, в присутствии вашего сына.
Отец побледнел так резко, что это было видно даже в сером кладбищенском свете.
— Какие ещё документы? — рявкнул он. — Я муж. Мне всё передавать должны были!
Нотариус посмотрел на него поверх очков.
— Нет, Михаил Петрович. Не в этом случае...
