Вдова тайно положила в гроб мужа фотографию его любовницы. А через несколько дней у её калитки появился мальчик с конвертом — и произошло то, что вся деревня ещё долго вспоминала
Меня зовут Мария, мне пятьдесят два. Я ненавидела Наташу два года — молодая фельдшер не отходила от моего мужа Сергея. Она всегда находила повод оказаться рядом: то срочный вызов, то случайная встреча у магазина, то затянутый разговор после осмотра, который явно не требовал столько времени. Улыбалась слишком уверенно и смотрела на него так, будто меня рядом просто не существовало.
Я замечала всё. Как она при встрече чуть дольше задерживала взгляд на Сергее. Как находила причину коснуться его руки — поправить манжет, проверить пульс, просто так. Как при мне говорила с ним подчёркнуто по-деловому, сухо, почти официально, но стоило мне отвернуться — голос становился мягче, тише, почти интимным. Соседки тоже перешёптывались, но виду не подавали — знали моё самолюбие.
Сергей умер внезапно. Не в чужой постели, не в дороге, не в городской больнице, как это обычно бывает в плохих историях, а у себя во дворе, в самый обычный вторник. Схватился за грудь, осел на лавку у сарая, и уже через десять минут только ветер шевелил край его рубахи. Наташа приехала первой — быстрее, чем сын из райцентра, быстрее соседей, быстрее даже меня, которая в тот момент кормила кур на заднем дворе и ничего не подозревала.
Она вбежала с чемоданчиком, упала перед Сергеем на колени и закричала так, будто теряла не пациента, а что-то куда более личное.
И вот тогда во мне всё окончательно затвердело.
Похороны шли как в тумане. Люди шептались в сенях, переставляли табуреты, приносили кутью и пироги, а я ходила среди них прямая, сухая, с белым лицом, будто вырезанным из бумаги. Наташа тоже пришла. В чёрном пальто, без косметики, с тем самым выражением тихой боли, которое бесило ещё сильнее, чем прежняя улыбка.
Когда все на минуту вышли во двор, я достала из кармана старую фотографию. Наташа на сельском празднике, в белой блузке, смеётся, чуть повернув голову. Я когда-то украла этот снимок из ящика мужа, где он хранил квитанции и гвозди. Тогда ещё только подозревала. Теперь — мстила.
— Вот и лежи с ней, — прошептала я, быстрым движением положив фотографию под сложенные руки Сергея. — Раз при жизни не насытился.
Потом крышку закрыли. Земля глухо застучала по крышке гроба. Деревня проводила Сергея, как провожают уважаемого мужика: с тяжёлыми вздохами, долгими разговорами и полузапретными пересудами, которые начинаются сразу за воротами кладбища и не заканчиваются неделями.
Я думала, что на этом всё закончится.
Но на третий день после похорон у моей калитки появился мальчик. Лет двенадцати, худой, в городской куртке не по погоде. В руках он держал серый конверт. Спросил вежливо, явно повторяя заученную фразу:
— Вы Мария Андреевна?
Я кивнула, чувствуя неприятный холодок где-то внутри.
— Это вам Наталья Викторовна просила передать. Сказала — только лично в руки.
И убежал, будто боялся задержаться хоть на секунду.
Я закрыла калитку, вошла в дом и только там, у стола, увидела, что конверт уже вскрыт, а внутри лежит та самая фотография Наташи. Та самая, которую я своими руками положила в гроб мужа четыре дня назад.
У меня подкосились ноги.
На обороте чужим, но очень знакомым почерком было написано: «Маша, если ты это читаешь, значит, ты всё-таки нашла снимок и сделала то, чего я боялся. Прости меня. Теперь тебе придётся узнать правду раньше, чем я хотел тебе рассказать».
Почерк был Сергея...
