Искусство жить

Мой муж влетел в больничную палату так резко, что дверь ударилась о стену, а я невольно вздрогнула всем телом. — Хватит этого спектакля! — выкрикнул он, даже не пытаясь говорить тише. — Поднимайся. Я не собираюсь выбрасывать деньги на твои капризы! Анна лежала на узкой больничной кровати, сжимая пальцами край серого одеяла. Ткань была жёсткой, неприятной на ощупь, но она держалась за неё так, будто это могло удержать её саму от падения в какую-то тёмную, липкую пропасть. Всё тело ломило. В груди было тяжело, голова кружилась, а слабость накатывала волнами — то отпускала на несколько минут, то снова придавливала так, что даже повернуться на бок казалось подвигом. Врачи говорили, что её нельзя отпускать домой. Нужно наблюдение, дополнительные анализы, капельницы, контроль давления и ещё какие-то показатели, в которых Анна уже путалась. Она только кивала, стараясь запомнить главное: с ней происходит что-то серьёзное, и пока рано делать вид, будто всё само пройдёт. Но мужу, похоже, было всё равно. Он стоял у двери — большой, напряжённый, с лицом, покрасневшим от злости. Его пальцы были сжаты в кулаки, а взгляд метался по палате так, словно он искал виноватого и уже заранее решил, кто им будет. — Ты слышишь меня? — рявкнул он. — Или тебе тут слишком удобно? Лежишь, отдыхаешь, вокруг тебя все бегают, а я должен думать, где взять деньги!

18 лет она искала эту женщину. Когда правда раскрылась, обе не смогли сдержать слёз... В тот знойный день баба Таня медленно брела по просёлочной дороге, опираясь на старую палку. Жара стояла такая, что воздух над полями дрожал, словно раскалённое стекло. До районного центра оставалось ещё несколько километров, а ноги уже налились тяжестью. Но останавливаться она не собиралась. Каждый год в один и тот же день она отправлялась в эту поездку. В областном городе находились две могилы, которые давно стали для неё самым важным местом на земле. Там покоился её муж. И там лежал её единственный сын. Больше близких людей у неё не осталось. Когда-то её дом был полон жизни. По двору бегал мальчишка, муж возвращался с работы, по вечерам вся семья собиралась за столом. Но время оказалось беспощадным. Сначала болезнь забрала мужа. А спустя несколько лет судьба нанесла удар, после которого баба Таня так и не смогла оправиться. Её сын Серёжа погиб в двадцать два года. Утонул. Спасая другого человека. С тех пор прошло уже восемнадцать лет. Неожиданно позади послышался шум двигателя. Рядом остановилась серебристая машина.

МОЯ ЖЕНА И Я ПОШЛИ В ДЕТСКИЙ ДОМ, ЧТОБЫ УСЫНОВИТЬ РЕБЕНКА, И НАШЛИ ДЕВОЧКУ – ТОЧНУЮ КОПИЮ МОЕЙ ДОЧЕРИ Моя жена и я давно мечтали о том, чтобы пополнить нашу семью еще одним ребенком. К сожалению, моя жена не может иметь детей, поэтому нас всего трое — она, я и моя потрясающая пятилетняя дочь от предыдущего брака, которую мы оба обожаем. После месяцев разговоров и глубоких размышлений мы решились на усыновление. В тот день мы приехали в детский приют и провели около часа в беседе с директором. Затем она отвела нас в игровую комнату, где были дети. Мы проводили время, играя и разговаривая со многими из них. Честно говоря, они все были замечательными. Если бы мы могли, мы бы открыли наш дом для каждого из них. Но мы решили усыновить ребенка, с которым почувствуем неоспоримую связь. Пока мы помогали группе детей собирать пазл, я вдруг почувствовал легкое прикосновение к спине. Я обернулся, и маленькая девочка спросила: — ВЫ МОЙ НОВЫЙ ПАПА? ПРОСТО ЧУВСТВУЮ, ЧТО ЭТО ТАК. Я ОКАМЕНЕЛ. Моя жена выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок. Девочка, стоявшая передо мной, была ТОЧНОЙ КОПИЕЙ МОЕЙ ДОЧЕРИ, которая в тот момент была дома с няней. Она протянула ко мне свою крошечную руку, и тогда я это увидел — РОДИНКУ, ТОЧНО ТАКУЮ ЖЕ, КАК У МОЕЙ ДОЧЕРИ. — КАК ТЕБЯ ЗОВУТ? — с трудом выдавил я, почти шепотом...

Как появляются верующие врачи История произошла с моим другом Александром, году в 2013, в Белгороде. Он тогда уже закончил ординатуру и прошёл практику в больнице, которая стала его новым местом работы. Саша абсолютный реалист и никогда не верил в приметы, призраков и другую мистику, а над страшными историями только смеялся. Но его третий пациент оказался не так прост. Молодой парень летел на большой скорости по трассе со своей девушкой. Фура начала перестраиваться, когда они были в слепой зоне. Авария произошла быстро, а прибывшие врачи констатировали смерть девушки и критическое состояние парня, он находился в шоковом состоянии с коллапсом лёгких. Искусственная вентиляция лёгких не помогала, врачам удалось только запустить сердце. Случай для Александра был удивительным, потому как все необходимые меры были оказаны, парень должен был прийти в себя. Для консультации позвали других свободных хирургов со всего отделения. Но никто ничего не мог подсказать. Все показатели были в норме, но лёгкие не открывались, и парень не приходил в себя. Через пару дней его перевели из реанимации в палату. Единственным родственником, который пришёл его проведать, была бабушка. Она сразу направилась к Саше и начала говорить о том, что знает, как спасти внука. Мой друг только усмехнулся, но не стал препятствовать действиям бабушки. Старушка подошла к пареньку и положила руки ему на грудь. Внутри палаты из ниоткуда появился сквозняк, а бабушка начала шептать что-то глядя на парня стеклянными глазами. Через пару минут старушка убрала руки и сообщила о том, что ритуал закончен, но нужно время, чтобы внук пришёл в себя. Саша проводил её и вернулся в палату к пациенту. Каково было его удивление, когда он обнаружил, что лёгкие расправились, а парень начал подавать признаки жизни После обследования Александр позвонил бабушке пациента с надеждой выяснить, что же всё-таки произошло. Она сказала, что умершая девушка не давала ему жить и хотела забрать с собой на тот свет. Обряд, который она провела, упокоил душу девушки, и тогда лёгкие внука смогли раскрыться. После этого случая Саша стал шутить о том, что теперь знает, как появляются верующие

«Мама, а где двести тысяч, которые Кира переводит тебе каждый месяц?» — после этой фразы на моей кухне рухнуло не только молчание... Мой богатый сын поднял крышку кастрюли с гречкой и спросил: «Мама, а где двести тысяч, которые Кира переводит тебе каждый месяц?» В ту секунду я поняла: весь последний год я мерзла не из-за возраста, не из-за маленькой пенсии и не из-за зимы. Я мерзла из-за предательства. И это предательство стояло в моей кухне в дорогом пальто. Кира не шевельнулась. Она только сильнее прижала телефон к ладони. На секунду в кухне стало слышно всё сразу. Как в кастрюле лениво лопается гречка. Как тикают часы над холодильником. Как кто-то из внуков в коридоре шмыгнул носом. Игорь не повысил голос. От этого ст ло только страшнее. — Я сказал: открой приложение. Кира посмотрела на него так, будто он нарушил приличия. Не семейную жизнь. Не доверие. Не год лжи. Именно приличия. — Не устраивай сцену при детях, — сказала она тихо. — Тогда не надо было устраивать это при моей матери, — ответил Игорь. Я стояла у стола и вдруг поняла, что мне некуда деть руки. Сберкнижка лежала возле кастрюли, как улика из чужой жизни. Будто не про меня. Будто не я весь этот год пересчитывала мелочь перед аптекой. Не я грела руки о кружку, потому что включать обогреватель было страшно. Не я делала вид, что не голодна. Кира перевела взгляд на меня. И впервые за всё время в нём не было ни вежливости, ни раздражения. Только холодный расчёт человека, которого загнали в угол, а он ещё надеется, что можно вывернуться. — Валентина Петровна, вы, возможно, не всё понимаете, — сказала она. Я даже не сразу услышала слова. Я услышала тон. Тот самый. Будто мне сейчас будут объяснять меня саму. Игорь сделал шаг к столу. — Кира. — Я не обязана отчитываться в таком виде, в такой обстановке, — сказала она уже жёстче. — И вообще, это наши с тобой деньги. Эти слова будто ударили его сильнее, чем всё остальное. Я увидела это по лицу. Он даже моргнул не сразу. — Наши? — переспросил он. — Да, наши, — сказала она. — Или ты думаешь, бюджет семьи складывается только из твоих решений? Ты сам сказал, что твоя мать ничего не просит. Что ей немного нужно. Что она гордая. Что она всё равно не возьмёт лишнего...

Бывший как-то ляпнул: "Ты с ней больше общаться не будешь". А я сижу и думаю: "Мы с ней всех мужиков вместе пережили, и тебя переживем". Лучшая подруга -это святое.​..)))

Муж часто ходил в гости к соседке. Жена решила застать их врасплох и ворвалась в квартиру вместе с полицией. Но от увиденного все побледнели… Снег бил в лицо так резко, что Марина почти влетела в подъезд, мечтая только о тёплой квартире. Но возле мусоропровода её уже ждала Галина Степановна — та самая соседка, которая знала всё раньше всех и никогда не упускала случая «по-доброму предупредить». Она схватила Марину за рукав и заговорила шёпотом. Мол, Андрей всё чаще поднимается к Наталье Мельник, соседке этажом выше. К той самой Наталье, с которой Марина давно не здоровалась после скандала из-за поцарапанной машины и разбитого локтя сына. Марина отрезала, что это глупые слухи, но слова соседки засели в голове. За ужином она смотрела на мужа внимательнее, чем обычно. Андрей был спокоен, ласков с сыном, говорил о работе в мастерской — и от этого подозрение становилось ещё более болезненным. Через несколько дней позвонила Вера. Подруга уверяла, что сама видела Андрея у Натальи в салоне. Он заходил к ней в кабинет, задержался там надолго, а потом хозяйка проводила его до крыльца и сказала, что будет ждать его завтра дома. После этого Марина уже не могла сидеть спокойно. Вечером она специально спросила мужа, во сколько он вернётся. Андрей ответил, что задержится в мастерской. Марина кивнула, поставила чайник, сделала вид, что поверила, а сама осталась у двери, прислушиваясь к каждому звуку лифта. Когда кабина остановилась этажом выше, сердце у неё оборвалось. Андрей вышел, быстро оглянулся и уверенно направился к квартире Натальи. Дверь открылась почти сразу. Соседка впустила его так спокойно, будто ждала. Марина дрожащими пальцами достала телефон и набрала знакомого инспектора. Она сказала, что сверху слышны крики и, возможно, происходит что-то незаконное. Через несколько минут они уже стояли перед дверью Натальи. Полицейский нажал на звонок. За дверью щёлкнул замок. Марина шагнула вперёд, не дожидаясь приглашения, ворвалась в квартиру вместе с полицией — и от увиденного все побледнели…

Восхищают меня некоторые дамы, конечно. Вот эти, знаете, у них пятеро детей, муж всегда на работе, поэтому она всё сама. Утром она испекла пирог, погладила всем одежду, собрала перекусы с креветками и смузи в ланч-боксы. В чистые, разумеется. В школу привозит их всегда с макияжем и прической. Отправляя детей в школу, она никогда не путает их расписания, школы и детей между собой, естественно. Ещё мой кумир, конечно, не вылазит из спортзала. Она поднимает там штанги с видом, как будто эти сорок килограммов она вообще не чувствует. А что такого?! Когда она занимается, она не краснеет, не потеет, а волосы красиво лежат локонами, как в рекламе. Вечером она сервирует столы как в ресторане, готовит утку, рыбу, осьминога и лося. После ужина ставит с детьми домашний спектакль, учит стихи и лепит поделки. По выходным у неё обычно покорение вулкана, музей, прыжки с парашютом, балет, хоккей, музыка, вышивание инициалов на полотенцах для рук и лепка из глины. И вы, наверное, думаете, что я закончу чем-нибудь вроде того, что таких женщин не существует. Да нет, существуют обязательно. Но пошли бы они в жопу, а?! Синичкина

Врачи были уверены, что я жду семерых детей, в родзале уже выдохнули после седьмого крика, но в этот момент врач вдруг сказал: «Подождите…» — и в ту секунду стало ясно, что никто из них не был готов к тому, что обнаружилось внутри меня в последний момент. Я мечтала только об одном — стать матерью. На обычном осмотре врач слишком долго смотрел на экран, а потом сказал: — Мы видим семь плодов. — Семь. С этого дня моя жизнь изменилась полностью. Люди смотрели на меня с изумлением, переживали, задавали вопросы, а я каждую ночь лежала и слушала движения своих малышей, молясь только о том, чтобы они родились живыми. Беременность была тяжёлой. Каждый новый осмотр проходил на нервах, каждый срок давался с трудом, и чем ближе были роды, тем сильнее я чувствовала, что врачи тоже понимают, какой это риск, даже если стараются говорить спокойно. Когда начались первые схватки, меня сразу увезли в больницу. В родзале всё уже было готово, все ждали появления семерых новорождённых. Потом началось то, чего я боялась все эти месяцы. Раздался первый крик, за ним второй, третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой, и после этого по залу будто прокатился общий выдох — такой, словно все эти люди всё это время сами держались из последних сил. — Семь, — сказал кто-то. Я тоже на секунду поверила, что всё кончилось, что мои дети в безопасности и самое страшное уже позади. Семь криков уже прозвучали, семь малышей были здесь, и мне хотелось только закрыть глаза и заплакать от облегчения. Но в этот момент один из врачей вдруг резко сказал: — Подождите... После этого слова в родзале всё будто застыло. Даже звуки приборов, которые до этого просто сливались в фон, вдруг стали слишком громкими. Я лежала на столе без сил, цепляясь за остатки сознания, и не могла понять, что ещё могло пойти не так, если семеро детей уже родились. Я повернула голову и увидела профессора. За всю беременность я ни разу не видела его растерянным, но сейчас он замер. Его руки остановились, а в глазах мелькнуло то, чего меньше всего ждёшь от врача с таким стажем, — настоящий испуг. — Профессор? — тихо спросила медсестра. — Что там? Он ответил не сразу. — На УЗИ было семь, — глухо произнёс он. — Мы все видели семь. И на тридцатой неделе, и перед самой операцией... — Да, семь сердцебиений, — быстро отозвался кто-то из врачей, уже осматривавших новорождённых. — Все на месте. В эту секунду я поняла главное: дело было не в тех детях, которых уже достали. Дело было в том, что внутри меня оставалось что-то ещё, чего никто не ждал. — Что происходит? — крикнула я. — Доктор, скажите мне, что происходит?! Но мне никто не ответил прямо. Врачи заговорили коротко, быстро, напряжённо. Кто-то потребовал инструменты, кто-то позвал анестезиолога, и по их голосам я поняла, что происходит то, к чему не была готова ни одна их инструкция. Весь страх, который я копила девять месяцев, в ту секунду обрушился на меня разом. Я вспоминала все бессонные ночи, все тревожные взгляды врачей, все разговоры о риске, и только теперь поняла, что всё это было ещё не концом. Я уже думала, что прошла через невозможное, но по лицам людей вокруг видела: невозможное только что стало ещё страшнее. А потом профессор, не отрывая взгляда от меня, тихо, почти неверяще произнёс

СЫН, КОТОРОГО МОГЛО НЕ БЫТЬ… Наталья вышла из кабинета Узи на ватных ногах. В голове был туман, и звучал только голос врача с вынесенным диагнозом ребёнку. — Должен вам сообщить, что у вашего ребёнка синдром Дауна. По всем параметрам. Уверен, что это подтвердят вам все специалисты, нет даже смысла никуда ходить. Решать вам, конечно, но в таких случаях мы помогаем женщинам избавиться от больного плода. Такой долгожданный ребёнок, как сказать мужу, свекрови.. У Наташи трещала голова и сердце разрывалось от обиды и боли. Ну почему у них, ведь не старые ещё, по 30 - ть лет обоим, как так вышло.. Марк выслушал новость с каменным лицом. Тяжело вздохнув, вынес вердикт — Наташа, мне очень жаль. Но больной ребёнок мне не нужен. Думаю, и тебе тоже. Пока не поздно, иди в больницу, родим ещё потом, вот увидишь, здорового малыша. — Марк, легко тебе сказать. Он ведь уже с ручками, с ножками, это наш сын. Я не смогу от него избавиться. Приму таким, каким его создала природа. У многих рождаются особенные дети, и ничего. Вон у меня соседка была, учительница, родился малыш такой, живёт с ней уже 30 лет, добрый, хороший парень. И мы вырастим. — Ты вырастишь. Я не смогу видеть его. Прости. Марк вышел из комнаты. Через полчаса позвонила свекровь и начала уговаривать Наташу избавиться от малыша. Наташа сбросила звонок. Уволившись с работы, Наташа уехала в деревню к своей бабе Нюсе. За полгода она ни разу не ходила в больницу и не сдала ни один анализ. Бабушка кормила её блинчиками, парным молоком, учила вязать малышу вещи. Наташе было хорошо и спокойно здесь, вдали от цивилизации. Марк не позвонил ни разу, как и его мама. Зато Наташина мама постоянно была на связи. Она приняла решение дочери, пообещав помогать во всём. Ближе к родам, Наташа вернулась домой, к маме. Сумка в роддом была собрана, оставалось ждать, когда начнётся. Схватки начались ночью. Подождав, пока схватки усилились, Наташа вызвала скорую. В больнице были удивлены пустой карте беременной, и определили Наташу в специальную палату, для необследованных. Роды прошли легко и быстро. Наташа ждала, когда же произнесут те самые слова.. - Мамочка, поздравляем, сынишка, да толстячок какой красивый. То-то папка рад будет! "Не видят, что-ли? Почему молчат про синдром? Что за врачи.." - Вот, смотрите, какой у вас сынок, кричит как, кушать хочет, наверное, давайте приложим его.. Наташа увидела своего сыночка, самого красивого мальчика в мире. Слёзы текли по её щекам. Маленький крикун, губками хватается, ищет, где тут молочко.. - Скажите, у него что, всё в порядке? Синдрома Дауна нет? - Ну вы что, мамочка, всё у него хорошо, абсолютно здоровый ребёнок. У деток с синдромом специфическая внешность, их сразу видно. А почему вы спрашиваете? - Да так, врач один уверял, что ребёнок больной будет, предлагал избавиться.. Наташу отвезли в палату. Она попросила ребёнка сразу положить с ней. В палате было еще 2 мамочки с детьми. Наташа была счастлива. Она любила бы этого малыша несмотря ни на что. Позвонила маме, та плакала от счастья. Потом позвонил Марк. Наташа не хотела отвечать, и когда уже устала от его звонков, ответила. - Наташка, это правда? Наш сын здоров? Мне тёща позвонила и сказала об этом.. Обалдеть.. Ты же утверждала, что он больной родится.. Ну ничего, главное, всё хорошо. Скажи список, что купить, я всё подготовлю с мамой. - Нет, Марк. Нам с сыном от тебя ничего не нужно. Я буду жить у мамы, она всё купит. Ты отказался от сына и от меня, испугался ответственности, зачем нам такой отец? А если бы я послушала тебя, то этого славного мальчика не было бы у на.. у меня. - Наташа, ты не имеешь права лишать меня сына. - Имею. Ты от него отказался уже один раз, мне хватило. После выписки из роддома, Наташа поехала к врачу, который поставил диагноз. Подождав, когда выйдут люди из кабинета, она зашла. - Здравствуйте. Вы по записи?

Делаю броши из старых фото умерших Работаю ювелиром-самоучкой, делаю украшения на заказ. Год назад пришла женщина с необычным запросом: сделать брошь из фотографии умершей матери. Старое фото, чёрно-белое, потёртое. Она объяснила: мама умерла пять лет назад, это единственное фото, что осталось. Хочу носить на груди, близко к сердцу. Чтобы была всегда со мной. Можете? Я подумала и согласилась. Взяла фото, отсканировала, обработала, напечатала на специальной бумаге. Залила эпоксидной смолой, когда застыло — вставила в металлическую оправу. Получилась брошь — лик матери под прозрачной линзой. Женщина забрала, расплакалась. Говорит: это как будто мама вернулась. Ношу каждый день, разговариваю с ней. Спасибо. Ушла счастливая. Через неделю пришла её подруга. С фото умершего мужа. Потом ещё одна — с фото ребёнка, который не дожил до года. Потом дедушка с фото внука, погибшего в аварии. Слух разошёлся — есть мастер, который делает броши из фото ушедших. Я начала специализироваться на этом. Брала старые, повреждённые фотографии, реставрировала их цифровыми методами. Убирала трещины, царапины, восстанавливала лица. Потом делала броши — каждая уникальная, с именем и датами на обратной стороне. Приходили люди с разными историями. Мать потеряла сына в войне — осталось одно выцветшее фото, где он в военной форме. Я восстановила, сделала брошь. Она прижимала к груди и шептала: мой мальчик. Пожилой мужчина принёс фото жены — молодой красавицы в платье пятидесятых годов. Говорит: она умерла десять лет назад, я один. Хочу её с собой носить. Сделала брошь, он приколол к пиджаку, над сердцем. Теперь ходит так всегда. Самая тяжёлая работа была — фото двухлетней девочки, утонувшей в реке. Мать принесла единственный снимок — размытый, нечёткий. Я работала над реставрацией неделю, плакала над этим файлом. Восстановила лицо ребёнка, сделала брошь. Мать пришла забирать, увидела — упала на колени. Говорит: вы вернули мне дочь. Я вижу её лицо снова. Я столько лет помнила его смутно, а теперь вижу ясно. Спасибо. Начала получать заказы не только на броши. Кулоны, серьги, браслеты с фотографиями. Один человек заказал запонки с портретами родителей. Другой — кольцо с фото умершей жены внутри. Психолог сказала мне: вы делаете важную работу. Это называется «материализация памяти». Людям нужны физические объекты, чтобы держать связь с ушедшими. Ваши броши — это не украшения, это талисманы горя. Но не только горя. Одна женщина заказала брошь с фото бабушки — не потому что скорбит, а чтобы помнить. Бабушка научила её шить, умерла в девяносто лет, прожила счастливую жизнь. Внучка носит брошь как благодарность. Сейчас я делаю по десять-пятнадцать брошей в месяц. Каждая — чья-то история, чья-то боль или любовь. Работаю с каждым фото как с реликвией. Бережно, уважительно. Мне пишут потом: ношу брошь каждый день, она даёт силы. Или: умираю, но спокойна — брошь оставлю дочери, пусть помнит. Или просто: спасибо, что вернули лицо. Это странная специализация — делать украшения из мёртвых лиц. Но это нужно людям. Нужно матерям, потерявшим детей. Мужьям, потерявшим жён. Детям, осиротевшим рано. Я даю им способ носить ушедших близко к сердцу. Не метафорически — физически. И в этом есть какое-то утешение.

Когда мой муж, начинает со мной спорить и говорить что он прав, я ему говорю: - Для человека, который спокойно ест всё, что я приготовила, засыпает раньше меня и без вопросов пьёт таблетки из моих рук... ты сейчас слишком уверенно со мной споришь...)))

Пенсионер на старенькой машине не пропустил наглого чиновника с мигалкой. А когда слуга народа вышел разбираться, тут же отшатнулся… Черный седан с мигалкой резал утреннюю пробку, как скальпель. На заднем сиденье Олег Петрович лихорадочно стучал пальцами по дорогому портфелю. «Быстрее, Роман! Вылетай на обочину, плевать на правила!» — рявкнул он водителю. Роман, стиснув зубы, вдавил газ. Юз, пыль столбом, визг резины — и вдруг путь преградила облезлая белая малолитражка. Старенький автомобиль замер в самом узком месте, словно специально перекрыв дорогу «хозяевам жизни». — Тарань его! — взбесился чиновник. Глухой удар, скрежет сминаемого металла, звон разбитого стекла. Седан замер, вмяв бок малолитражки в кювет. Олег Петрович выскочил из машины, на ходу расстегивая пиджак. Он летел к старику за рулем, готовый стереть его в порошок. — Ты хоть понимаешь, мразь, на кого ты напоролся?! — взревел он, рывком распахнув дверцу и хватая пенсионера за ворот выцветавшей ветровки. Павел Григорьевич не дрогнул. Он медленно поднял глаза, и в их ледяном спокойствии было нечто такое, от чего крик чиновника оборвался на полуслове. Старик невозмутимо полез во внутренний карман, извлекая оттуда небольшую потертую вещь. Олег Петрович взглянул на предмет в руках пенсионера и внезапно побледнел так, что стал белее собственной рубашки. Его рука, сжимавшая ворот старика, безвольно опустилась, а в глазах отразился первобытный, животный ужас. — Вы... этого не может быть... — прошептал чиновник, пятясь назад и едва не спотыкаясь о собственный бампер. Павел Григорьевич наконец заговорил, и его голос звучал пугающе знакомо: — Ошибаешься, Олежек. Всё только начинается. Посмотри внимательно на эту дату...

Вяжу шапочки для детей после химиотерапии Год назад подруга лечилась от рака. После химиотерапии у нее выпали волосы, она носила парики и платки. Рассказывала, как это тяжело психологически — смотреть в зеркало и не узнавать себя. Особенно тяжело детям, говорила. Взрослый хоть понимает, что это временно, а ребенок нет. Она показала мне фотографии из онкоцентра, где лечилась. Детское отделение — маленькие лысые головки, грустные глаза. Подруга сказала: там всегда нужны шапочки. Мягкие, нежные, которые не раздражают кожу после химии. Обычные шапки из магазина не подходят — швы давят, синтетика колется. Я решила вязать. Нашла специальную пряжу — гипоаллергенный хлопок с бамбуком, очень мягкий, без грубых волокон. Связала первую шапочку без швов, круговой вязкой, чтобы ничего не давило. Яркую, с веселым узором — чтобы ребенок радовался. Принесла в онкоцентр, отдала медсестре. Она сказала: приносите еще, таких шапок всегда не хватает. Дети их быстро пачкают, теряют, вырастают. А покупать родителям дорого — лечение само по себе разорительное. Связала еще десять. Потом еще. Вошла в ритм — две-три шапочки в неделю. Разные размеры, от младенцев до подростков. Яркие цвета — красный, желтый, бирюзовый, фиолетовый. С узорами, с аппликациями, с ушками как у зверюшек. Медсестра рассказала: дети выбирают шапки как сокровища. Приходят на процедуру, спрашивают: а новые шапки привезли? Выбирают, примеряют, радуются. Для них это как праздник среди больничной рутины. Однажды я приехала отвезти очередную партию, и в коридоре увидела девочку лет семи. На ней моя шапка — я узнала, там специфический узор, который я придумала сама. Девочка сидела на стуле, ждала процедуру, гладила помпон на шапке. Подошла, спросила: нравится шапка? Она кивнула, сказала: это моя любимая. Я в ней все время хожу, даже сплю. Мама хотела постирать — я не дала, боялась, что потеряется. Я представилась, сказала: это я связала. Ее глаза расширились: правда? Спасибо! Она обняла меня. Крепко так, по-детски. И я стояла в больничном коридоре, обнимала лысую девочку в моей шапке и понимала — вот зачем я это делаю. Не для статистики, не для количества связанных изделий. Для вот таких объятий. Начала получать письма от родителей через медсестру. Они писали благодарности, рассказывали, как важны эти шапки для детей. Одна мама написала: сын умер, но мы похоронили его в той шапке, которую вы связали. Она была его талисманом. Это письмо сломало меня. Я плакала три дня, не могла вязать. Потом взяла себя в руки и связала еще двадцать шапок. Посвятила их памяти того мальчика, которого никогда не видела. За год связала больше двухсот шапочек. Это стало моей миссией. Раньше я думала, что рукоделие — это про красоту, про уют, про хобби. Теперь знаю — это может быть про жизнь и смерть. Про то, чтобы ребенок, проходящий через ад химиотерапии, чувствовал себя красивым, нужным, любимым. Продолжаю вязать. Буду вязать, пока руки держат спицы. Потому что где-то сейчас сидит ребенок в моей шапке и ждет, когда кончится болезнь. И эта шапка — мое послание: держись, ты не один, мы с тобой.

Развод, потеря ребенка и вражда в «Сватах»: тяжелая судьба 63-летней Людмилы Артемьевой за кадром комедии После театрального училища Артемьева много лет служила в театре, снималась в кино, но известность пришла благодаря рекламным роликам и сериалам А всенародную любовь ей принес проект «Сваты», где ее героиня стала одной из запоминающихся персонажей. С популярностью появились и разговоры о непростых отношениях между актрисой и ее коллегой Кравченко. Несмотря на успешную совместную работу на экране, в реальной жизни артистки так и не стали близкими подругами. Не менее драматично складывалась и личная жизнь Артемьевой. Ее брак продлился 15 лет и оказался серьезным испытанием. Семейные конфликты, финансовые трудности и алкозависимость супруга постепенно разрушали отношения. После развода актриса сама растила дочь, вкладываясь в работу буквально на износ. Дочь выросла и стала стала лингвистом: окончила Литературный институт имени Горького, переводит с немецкого и предпочитает держать свою жизнь в тишине, подальше от камер и соцсетей. Именно из-за этого у Артемьевой обсуждение дочери в СМИ - табу. Екатерина просила не показывать её личную жизнь, не публиковать фото — и Людмила уважает её просьбу. Особенно тяжелым ударом для Артемьевой стала потеря ребенка. В 2012 несмотря на свои 49 лет она готовилась во 2-ой раз стать матерью. Беременность оказалась сложной, Людмила Викторовна потеряла ребенка на последнем сроке. Спасти мальчика не удалось, знаменитость на несколько месяцев замкнулась в себе . Сегодня актриса продолжает активно работать в кино и остается востребованной у зрителей. Несмотря на испытания, выпавшие на ее долю, она сохранила внутреннюю силу, достоинство и любовь к жизни, которыми по-прежнему восхищаются поклонники ее таланта.

Время для себя - это не эгоизм, а забота.

Из больницы домой я ползла одна с катетером в боку. А через месяц дочь спросила: "Мам, ты когда квартиру на меня перепишешь? А то мало ли." Такси остановилось у второго подъезда. Водитель, молодой парень с татуировкой на шее, обернулся: — Бабуль, помочь до квартиры? Вы вон бледная какая. — Помоги, сынок. Пятый этаж без лифта. Он помог. Незнакомый парень из «Яндекс.Такси» помог мне, шестидесятидвухлетней женщине после полостной операции, доползти до квартиры. Подхватил под локоть, нёс пакет с вещами, ждал, пока я найду ключи трясущимися руками. На прощание сунул мне визитку: — Если что — звоните. Бесплатно довезу. Я закрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному дерматину. И вот тогда заплакала. Первый раз за две недели. А моя дочь Алина в это время лежала в Турции на шезлонге. Я знаю, потому что она утром выложила сторис: «Море лечит душу 🌊». Душу ей лечило море. А меня в это время выписывали из шестьдесят восьмой больницы после удаления опухоли. — Алин, — сказала я ей по телефону за день до операции. — Завтра в восемь утра режут. Ты бы приехала, а? — Мам, ну ты что, маленькая? — голос у неё был раздражённый, как всегда, когда я о чём-то просила. — Тебе шестьдесят два, а не девяносто. Операция плановая, не сложная. Я путёвку три месяца назад купила, не сдавать же. — Алин, мне страшно. — Мам, не драматизируй. Я позвоню в воскресенье. Не позвонила. Ни в воскресенье, ни в понедельник. Написала в среду в мессенджере: «Ну как ты там? 🤗 Целую». Я ответила: «Жива». Она поставила сердечко. А началось всё, наверное, лет пять

Муж поцеловал жену и уехал в «командировку». Через три дня она нагрянула на дачу протереть пыль, и от увиденного в в доме ВОЛОСЫ ДЫБОМ стали... Таня всегда гордилась своей железной рациональностью. Эмоции — это хорошо, но только до той черты, за которой они начинают мешать. Поэтому, когда муж в пятницу утром поцеловал её в прихожей, привычно обнял за талию и сообщил, что уезжает в командировку на десять дней, она лишь улыбнулась, поправила ему воротник и спокойно пожелала удачи. Дверь за ним закрылась тихо, оставив после себя лишь лёгкий запах его лосьона. Никаких подозрений. Никаких сцен. Всё как всегда. Прошло три дня. Просторная городская квартира вдруг стала слишком большой и гулкой. Тишина давила, вещи лежали не на своих местах, а воздух казался спёртым. Таня, как всегда, нашла логичное решение: поехать на дачу, протереть пыль, проветрить дом и подготовить его к возвращению мужа. План был идеальным — руки в деле, голова занята, а Алексею приятный сюрприз. Она собрала пакеты с тряпками, моющим средством и даже сварила плов, чтобы не стоять потом у плиты. Пригородный поезд унёс её в знакомые сумерки. Дачный посёлок встретил прохладой и запахом сырого дерева. Калитка скрипнула громче обычного. Таня толкнула входную дверь и шагнула внутрь. В доме было тепло. Слишком тепло. Из комнаты в конце коридора доносились приглушённые голоса. Она сделала ещё шаг, и старая половица предательски скрипнула. Таня толкнула дверь. И от увиденного в спальне ВОЛОСЫ ДЫБОМ стали...

Нашла спицы прабабушки из блокады Разбирали дом после смерти бабушки, и в старом сундуке нашли жестяную коробку. Открыли — там спицы. Четыре пары, разного размера, самодельные. Не фабричные, а сделанные из чего-то подручного — проволоки, может, спиц от зонтика, один комплект явно из велосипедных спиц. Мама взяла их в руки и вдруг заплакала. Говорит: это спицы моей бабушки, твоей прабабушки Анны. Она вязала на них в блокаду Ленинграда. Я слушала и не могла оторвать взгляд от этих спиц — кривых, потертых, с заточенными кончиками. Мама рассказала историю, которую слышала от своей матери. Прабабушка Аня жила в Ленинграде с тремя детьми, муж был на фронте. Когда началась блокада, фабричные спицы быстро стерлись или сломались — вязали много, постоянно, это было необходимостью. Покупать новые было негде. Она нашла старый зонтик на помойке, разобрала его, достала спицы. Муж соседки, умиравший от голода слесарь, последними силами заточил ей концы, чтобы можно было вязать. Он умер через неделю после этого, а спицы остались. Прабабушка вязала на них до конца блокады и после, до самой смерти. Вязала варежки, носки, шапки — детям, соседям, на обмен. В блокаду вязаные вещи обменивала на хлеб, на крупу. Один раз выменяла на варежки полбуханки — этим дети питались три дня. Вязание было не хобби, это был способ выжить. Я взяла эти спицы в руки. Они были легкие, неровные, холодные. Попробовала набрать петли — неудобно, непривычно, совсем не как на современных гладких спицах. Петли соскальзывали, пряжа цеплялась за неровности. Но я представила, как прабабушка вязала на них в ледяной комнате, при свете коптилки, голодная, в надежде обменять результат на еду. Решила связать на этих спицах что-то. Выбрала те самые варежки — простые, грубые, теплые, какие вязала прабабушка. Нашла схему военных времен, купила толстую шерстяную пряжу. Села вязать. Было тяжело. Спицы неудобные, руки устают, пальцы натираются. Я вязала и думала: если мне тяжело сейчас, в теплой квартире, сытой, с хорошим освещением — каково было ей тогда? В холоде, впроголодь, в темноте? Связала за неделю. Варежки получились корявые, грубые, но теплые. Я их надела, вышла на балкон — на улице был мороз. Стояла, смотрела на город, и в голове крутилась мысль: эти варежки связаны на тех же спицах, которыми прабабушка вязала восемьдесят лет назад в блокадном Ленинграде. Это не просто спицы. Это инструмент выживания, свидетель эпохи, связующая нить между поколениями. Прабабушка держала их в руках, бабушка видела, как она вяжет, мама слышала истории, а теперь я вяжу на них. Четыре поколения, восемьдесят лет, одни спицы. Теперь я храню их в специальной коробке, бережно. Иногда достаю, вяжу немного — не для результата, а для связи. Чтобы помнить, чтобы чувствовать, чтобы передать дальше, своим детям. Пусть знают, что рукоделие может быть не развлечением, а спасением.

Люди изумились: собака в заброшенном доме кормила вовсе не щенят🍞 Нина Павловна шла с сумками от магазина и думала о своём. О том, что колени опять ноют, что внучка обещала позвонить, но так и не позвонила, что зима в этом году какая-то неправильная – то снег, то слякоть. И вдруг споткнулась. Чуть не упала прямо на асфальт! Обернулась – между ног шмыгнула рыжая дворняга. Худющая, рёбра торчат, шерсть свалялась. – Куда прёшь, паршивка! – вырвалось само. Собака даже не оглянулась. Бежала куда-то с таким видом, будто её там ждут. В зубах что-то несла – кусок хлеба, что ли? – Щенков, наверное, где-то спрятала, – пробормотала Нина Павловна себе под нос. – Весна скоро, вот и плодятся. Она поправила сумку на плече и пошла дальше. Только странное чувство осталось. Будто что-то не так. На следующий день та же картина. Рыжая дворняга мелькнула во дворе – опять с куском в зубах. Бежала той же дорогой, к заброшенному дому в конце двора. Тому самому, где раньше жила старуха Серафима. Померла полгода назад, дом стоит пустой. – Нина Павловна, гляди – опять твоя приятельница! – крикнула соседка Люська с балкона. – Каждый божий день одно и то же. Где она только еду берёт? Нина Павловна остановилась. – Какую еду? – Да вон, смотри! В зубах тащит. Небось, по мусоркам шарит, а потом щенков кормит. Материнский инстинкт...

Мама забывает всё кроме вязания Маме поставили диагноз Альцгеймер полтора года назад. Началось с мелочей — забывала слова, путала даты, теряла вещи. Потом стало хуже. Не узнавала соседей, забывала, что ела на завтрак, спрашивала одно и то же по десять раз. Врачи предупредили: болезнь прогрессирует, скоро не будет узнавать близких, потеряет все навыки. Готовьтесь к худшему. Я забрала маму к себе, не могла оставить одну. Наняла сиделку, но сама старалась быть рядом максимально. Мама вязала всю жизнь. Профессионально, на заказ, учила в кружке. Руки всегда были при деле. Когда началась болезнь, она перестала вязать — говорила, забыла как, не помнит схемы. Месяц назад я разбирала мамины вещи и нашла старые спицы, простую пряжу. Положила перед ней на стол, просто так, без цели. Мама посмотрела, взяла спицы в руки. И начала набирать петли. Я замерла. Она набирала петли автоматически, как дышала. Руки помнили, даже если мозг забыл. Набрала ряд, начала вязать лицевыми. Ровно, уверенно, как делала тысячи раз за жизнь. Позвала врача, показала. Он удивился: мышечная память сохраняется дольше всего. Вязание — это многолетний навык, вбитый в руки. Даже когда человек забывает имена близких, руки могут помнить движения. Теперь мама вяжет каждый день. Простые вещи — шарфы, квадраты, ничего сложного. Но процесс идёт. Она садится с утра, берёт спицы, вяжет часами. Спокойная, сосредоточенная, почти как раньше. Она не помнит мое имя. Называет дочкой, иногда путает с сестрой. Не помнит, какой год, где живёт, что ела час назад. Но помнит, как вязать. Лицевая, изнаночная, накид, убавка — всё на месте. Врач говорит: это уникально. Обычно больные Альцгеймером теряют все навыки постепенно. Но вязание настолько глубоко укоренилось, что держится дольше всего остального. Это островок памяти в океане забвения. Иногда мама смотрит на свою работу и спрашивает: это я связала? Я киваю: да, мам, ты. Она удивляется: какая я молодец. И продолжает вязать, забыв разговор через минуту. Вчера произошло чудо. Мама вязала, я сидела рядом. Она вдруг остановилась, посмотрела на меня и сказала: я научила тебя вязать, когда тебе было семь. Ты не хотела, плакала, а я заставляла. Помнишь? Я обомлела. Она помнила. В тот момент, на несколько секунд, она помнила прошлое. Через минуту снова забыла, вернулась в туман. Но эта минута была. Теперь я вяжу рядом с ней каждый вечер. Не потому что хочу связать что-то конкретное. А потому что вязание — это наша связь. Единственное, что ещё соединяет нас через болезнь. Мама уходит постепенно. С каждым днём её становится меньше, болезнь забирает по кусочку. Но пока она держит спицы, она ещё здесь. Моя мама, мастерица, женщина с золотыми руками. Не знаю, сколько это продлится. Врачи говорят — болезнь непредсказуема. Может, завтра она забудет и вязание тоже. Но сегодня она вяжет. И пока она вяжет — она жива.

Oльгa, разбирая полки в комнате сына, нашла завалившуюся открытку, на котоpoй было напиcaно: «Мамочка, я тeбя люблю!» Она прижала её к груди, облокотилась о стену и медленно сползла на пол. Слёзы вмиг зacтруилиcь по щекам, и боль oбoжгла cepдце. Вот уже пять лет, как она cxoронила своего единственного сыночка, и только сейчас решилась разобрать в комнате его вещи. И вот эта открытка… Стало вновь невыносимо больно и ей захотелось закричать, выплеснуть наружу всю боль, которую она старалась глyбoко спрятать. Ему тогда только иcполнилocь шестнадцать лет…. – Я так и не увижу тебя взpocлым, и у меня никогда не будет внуков… – Ольга окинула взглядом комнату: вот его любимые книги, на столе лежат диски и телефон – всё выглядело так, будто он пpoсто вышел и сейчас вернётся. Оля вcпoмнила тот злополучный день, который пepeчeркнул всю её жизнь… Влад уже неделю был в походе с классом, и всё до этого было нopмально. А в тот день её, будто кто-то paзбyдил. Она открыла испуганно глаза. Солнце только поднималось над горизонтом. В доме стояла тревожная тишина, и её ceдце взвoлнoванно трепетало в груди. Сначала она гнала тяжёлые мысли пpoчь, но всё же решила позвонить сыну. «Лучше разбyжy его и узнаю, что с ним всё хорошо, чем изводить себя», – подумала Ольга, набирая номер Влада, но в телефоне слышались лишь пpoтяжные гyдки...

- Как у тебя пыльно! - Свекровь провела пальцем по идеально чистой поверхности тумбочки, - Ванечка не должен жить в таком доме. Неси мне тряпки и воду, сама всё сделаю. Василиса пожала плечами и принесла необходимое. Через час Свекровь устало выдохнула. - Ну вот, другое дело! Видишь, как чисто? Василиса оглядела разводы на зеркале. - Ничего не поменялось. - Много ты понимаешь, - снисходительно заулыбалась Свекровь и принюхалась, - Ты что, готовишь? Что? - Борщ, - ответила Василиса. - Ты положила в него свёклу? - Конечно. - Ты что! - Свекровь всплеснула руками, - Ванечка терпеть не может свёклу! Что ж ты за хозяйка-то такая, а? Уйди, я сама приготовлю. Василиса вновь пожала плечами и пошла на улицу, подразнить Серого Волка. Через время выглянула Свекровь. - Бездельница! Нет бы домашними делами заниматься, так она вон, прохлаждается! Василиса вздохнула и пошла в дом. - Крепись, - шепнул ей Серый Волк. - Сколько это будет здесь стоять? - Свекровь показала пальцем на террариум с феями, - Я сколько раз говорила, что это нужно убрать. Они мне не нравятся! - Зато они нравятся мне, - меланхолично ответила Василиса, - Пока я хочу, они будут тут стоять. - Это мы ещё посмотрим, - зашипела Свекровь, - Я Ванечке скажу, он тебя живо приструнит! Вечером Иван вернулся домой. - Я Злодея победил, - похвастал он с порога, - Сам! Даже помощи просить не понадобилось. Он пошёл в кухню и остановился возле зеркала. - А чего зеркало грязное? Василиса скромно улыбнулась. - Потому что жена у тебя - бездельница! - заявила его мать. Иван удивлённо посмотрел на Василису. Та пожала плечами. - Кушай, Ванечка, - мать поставила перед ним тарелку, - Умаялся, родненький. - Умаялся, - подтвердил Иван пробуя еду, - Это что? Мама, ты, наверное, мне еду Серого Волка положила. Василиса захохотала. Свекровь злобно зыркнула на неё. - А я ей говорила, что ты такое есть не станешь! А она мне Что дам, то и будет есть!. Ох, не ту девицу ты замуж взял, не ту. Иван молча взял горшок с едой и вышел с ним на улицу. - Что, съела? - язвительно поинтересовалась Свекровь, - Сейчас ещё про фей твоих расскажу. - Расскажите, - безразличным тоном ответила Василиса, - А завтра в жабу превратитесь. Забыли, чай, кто моя бабушка? Свекровь побледнела. - Говорю вам один раз, мама. Увижу ваше лицо чаще, чем один раз в месяц - в жабу и на болото. Жалобы, наговоры, козни - в жабу. - Не имеешь права! - взвизгнула Свекровь, - Я мать твоего мужа! Бабушка твоих детей! - Каких детей? - ласково улыбнулась Василиса, - Чем чаще вы к нам ходите, тем меньше шансов, что они появятся. Так что? На болото? - Куда это мама так быстро убежала? - спросил вернувшийся Иван, - Даже не повернулась. - Заслонку на печи открыть забыла, - невозмутимо ответила Василиса. - Вон оно что. А Серый Волк это есть не стал. Говорит, делай, что хочешь, только не губи. Мама готовила? - Ага. - Я с ней поговорю, - Иван смутился, - Попрошу, чтобы не мешала тебе. - Не нужно, - Василиса игриво подмигнула, - Что-то мне подсказывает, что она не скоро к нам в гости придёт. Автор: Роман Седов Иллюстрация: Анна Власова

Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не успела осесть. Свекор ткнул пальцем в дверь и сказал: «Твой муж умер. Этот дом принадлежит крови». Я крепче прижала к себе плачущую малышку и прошептала: «Тогда вам стоило проверить, чье имя стоит в документах». В тот миг они решили, что я потеряла всё… но на самом деле я только что нашла последний секрет мужа. Дождь в тот вечер был не сильным, а злым: мелким, холодным, настойчивым, будто кто-то сыпал в лицо мокрую крупу. От мокрой земли возле ворот тянуло сыростью, с кухни еще шел запах остывшего борща, а в коридоре за моей спиной плакали дети, пытаясь удержать в руках пакеты с вещами. Самой младшей, Любке, было жарко. Ее лоб горел у меня под подбородком, маленькие пальцы цеплялись за мой черный платок, а я стояла на пороге дома, где восемь лет варила ужины, стирала школьные рубашки, развешивала детские рисунки над столом и смотрела, как мой Андрей медленно тает от болезни. Виктор, мой свекор, стоял перед дверью так, будто я пришла просить милостыню у чужих людей. «Андрея больше нет», — сказал он. Голос у него был сухой, как старый хлеб. «Этот дом принадлежит крови». Я посмотрела на него, потом на Ларису Степановну, его жену. Она стояла чуть позади, в аккуратном темном пальто, с лицом женщины, которая пришла не на траур, а на проверку квартиры перед сдачей. «Крови?» — тихо переспросила я. «Я родила вашему сыну шестерых детей». Лариса Степановна даже не моргнула. «Шесть проблем. Шесть расходов. Шесть причин тебе наконец уйти». Соседи смотрели из окон и из-за занавесок соседнего дома. Никто не вышел. Во дворе замерли две женщины с авоськами, один мужчина сделал вид, что ищет ключи в кармане, хотя уже держал их в руке. Дождь стучал по пластиковым пакетам детей, Любка хрипло всхлипывала, а Назар, мой старший, сжимал ручку младшей сестры так крепко, что у него побелели костяшки. Никто не хотел стать свидетелем. Но все смотрели. Виктор вытащил из прихожей два чемодана и швырнул их прямо в мокрую грязь возле ступенек. Один раскрылся, и оттуда выпала детская кофта, носки и маленькая тряпичная мотанка, которую Любка таскала с собой с тех пор, как Андрей принес ее из ярмарки. «Забирай свое», — сказал свекор. «Мое?» — спросила я. «Будь благодарна, что мы вообще что-то отдали». Назар шагнул вперед. Ему было всего двенадцать, но в тот миг он попытался стать мужчиной, потому что мужчины в доме закончились вместе с дыханием его отца. «Дедушка, папа говорил, что мама—» Виктор ударил его. Звук был короткий. Чистый. Такой звук не забывается, потому что тело запоминает его раньше разума. Я поймала Назара за плечи, прижала его к себе вместе с Любкой, и на секунду весь двор стал слишком ярким: мокрые ступени, разбрызганная грязь, белая щека сына, на которой уже проступало красное пятно. Я не закричала. Я очень хотела. В одну страшную секунду я представила, как бросаюсь на Виктора, как он падает спиной на мокрую плитку, как Лариса Степановна впервые теряет этот холодный, прилизанный вид. Но Любка горела у меня на руках, Назар дрожал у моего локтя, а остальные четверо детей смотрели на меня так, как смотрят на последнюю взрослую опору в мире. Гнев — роскошь, когда у тебя шестеро детей под дождем. Я сглотнула. «Еще раз дотронетесь до моего ребенка — я пойду не к соседям. Я пойду туда, где ваши слова запишут». Виктор усмехнулся. «Куда ты пойдешь? В районный отдел? В суд? У тебя даже денег на такси нет». Лариса Степановна наклонилась ближе. От нее пахло дорогим кремом и холодной уверенностью. «Андрей оступился, когда женился на тебе. Мы терпели ради него. Теперь он умер. Терпение закончилось». Я посмотрела в глубину прихожей. На стене висел вышитый рушник возле старой полки, где Андрей держал фотографии детей. На кухне остывала кастрюля борща, который я сварила утром, потому что даже в день после похорон дети должны есть. На стуле лежала его серая кофта, которую я еще не смогла убрать. Они называли это своим домом...

Когда вам очень не хватает радости, Когда судьба вам преподносит гадости... Налейте чая и купите сладости И все проблемы превратятся в благости... © Лана Лэнц

Мне стыдно, что ты моя сестра. Никчемный ты человек. - Бери пример с Саши, - учила мать Юлю, - всё умеет делать: и готовить, и хозяйство вести, и разговаривает вежливо. А то так и останешься в девках, неумеха. А выйдешь замуж, только краснеть из-за твоей лени придется. Саша - это жена Юлиного брата, Максима. Она младше Юли на четыре года, но с домашними делами управляется умело. И приготовит вкусно, и порядок наведет, за все дела возьмется и вроде как с шутками, со смехом, а все в руках у нее спорится. Шустрая, улыбчивая, полная противоположность ленивой и безразличной ко всему, Юли. Безразличие сменялось злостью, когда от Юли требовали каких-либо действий. - Я ее ненавижу! - отвечала Юля матери. - Я не хочу ее видеть! Не хочу, чтоб она жила в нашем доме! - Тебе не ненавидеть ее надо, а учиться у нее, - осекала ее мать. - А что-ж ты меня не научила? - ехидно спросила у нее Юля. - Ты же вечно на работе была, чужих детей учила, а на своих времени никогда не хватало. Поэтому нечего мне высказывать, сама виновата, что я ничего не умею. - Так ты и учиться ничему не хочешь! - отвечала ей мама. - У Саши родители тоже работали, но она все умеет делает, потому что за все дела берется. А ты всего избегаешь. - Скорей бы уж она уехала, а еще лучше, чтоб вообще больше не приезжала! - со злостью крикнула Юля и ушла в свою комнату. Мама только покачала головой. Разговаривать с Юлей иногда было просто невозможно, она все принимала в штыки, а потом еще долго обижалась. Ей лучше обижаться, чем что-то делать. Саша чувствовала ненависть Юли к себе, но вела себя так, как будто ее это не касается. В подруги не навязывалась, но и не избегала общения. Максим предупреждал ее о сложном характере сестры. Несмотря на то, что Юля старше него на два года, она так и не научилась быть взрослой. Если родители давали задание убрать дома, вынести мусор или сходить в магазин, Юля тут же начинала сопротивляться: - А почему я? Пусть Максимка делает, он младше! Вы и так его больше любите, а меня родили, чтоб я у вас рабыней была! Рабыней она, конечно же, не была. Да и любили родители детей одинаково, просто Максим был более сговорчивым. Сказали ему что-то сделать, он и сделает без лишних препинаний. Надо, значит надо. Так Юля скинула почти все свои обязанности по дому на Максима. А когда Максим уехал учиться в Москву, то почти все дела свалились на плечи матери. Потому что Юля то забудет сделать, то разругается со всеми и все равно не сделает. Когда Максим первый раз приехал с Сашей, родители были в восторге от такой невестки. Юлю это тогда очень разозлило и она сказала: - Саша ведет себя так, потому что замуж хочет. Вот поженятся, она и покажет свое истинное лицо. Но даже после свадьбы Саша не поменялась. И это еще больше злило Юлю. Она ругалась с родителями, так как считала, что теперь они Сашу любят больше, чем ее. - Девчонки, может пельмешек на ужин налепим? - предложила Елизавета Васильевна, обращаясь к дочери и невестке. - Давайте! - тут же подхватила Саша. - Вам надо, вы и лепите. Мне неохота, - недовольно ответила Юля. - А есть пельмени охота? - спросила у нее мать. - А что я? - огрызнулась Юля. - Вон пусть твоя любимая Сашка лепит. Невестки для того и нужны, чтоб домашние дела делать. - Сейчас же прекрати так говорить! - осекла ее мать. Саша понимала, что Юля провоцирует скандал, чтоб ничего не делать и чтобы не усугублять ситуацию, сказала: - Мне не трудно, я и одна налеплю. - Ой, посмотрите на нее, - скривив лицо, ехидно сказала Юля, - милость она делает - сама налепит. Хорошей хочешь быть? Подлиза! - А ей не надо стараться быть хорошей, она и так самая лучшая! - вступился за жену Максим, заходя на кухню. - И хватит придираться к Саше! - А то что? - с вызовом спросила Юля. - Потом увидишь! - также с вызовом ответил ей Максим. - Юля, прекрати! Дети, не ссорьтесь! - крикнула на них мать.

Работаю акушером в роддоме. Как-то раз, к нам в палату поступила весьма необычная и экстравагантная девушка. Кроме как фифочкой, ну никак язык не поворачивается ее назвать. Приехала рожать с идеальным маникюром, педикюром, макияжем и укладкой, словно на красную дорожку премии Оскар, а не в роддом приехала. И вот зовут ее на первичный осмотр, а она ни в какую, отпирается и все. Эту палату вел мужчина, очень хороший человек и отличный специалист. Она сидела плакала около часа, а когда она немного успокоилась, мы начали говорить ей, что мужчины врачи очень часто даже лучше женщин, и что все будет на высоте. Стали спрашивать у нее, почему она так боится, на что получили ответ, что у нее там немного не так, как у всех. Девушки сразу: «Ну так у нас у всех сейчас не так, как было!». После этого она молча задрала халат. Я уже думала, что умру там на месте от смеха! У нее там была татуировка со львиной пастью. На животе ушки, а ниже львиные лапки. Это еще обрамляла грива из огненно-рыжих волос на лобке. Так еще мордочка у этого льва была безумно серьезной. Мы конечно улыбнулись, приободрили ее и отправили на осмотр. Я осталась с роженицами из этой палаты, и мы пошли под дверь кабинета, ожидая реакции врача. Когда она зашла, доктор спросил, чего она так боялась то. После этого гробовая тишина на минуту и дикий хохот акушерки и врача. Акушерка вылетела из кабинета безумно красная, словно рак. Спустя какое-то время врач зашел к ней в палату, чтобы отдать направление, и говорит: «Как же ты, моя голубушка, рожать то собираешься? У нас тут акушеры, а не дрессировщики!»

На похоронах отца к гробу подошла незнакомая женщина и положила поверх венков детскую фотографию. Жена застыла, свекровь побледнела, а я посмотрела на снимок В церкви пахло ладаном и сыростью. Свечи мерцали, бросая дрожащие тени на золотой оклад икон. Людей было много — отец пользовался уважением в городе, работал главным инженером на заводе, вёл совет ветеранов. Стояли коллеги, соседи, дальние родственники, которых Ольга видела раз в пять лет. Она стояла у гроба, сжимая в руках мокрый платок. Чёрное платье сидело мешком — похудела за эту неделю, почти не спала и не ела. Сергей поддерживал её под локоть, но его рука казалась чужой, холодной. Рядом всхлипывала свекровь, Антонина Петровна, утирая глаза кружевным платочком. — Крепись, Олечка, — шептала она. — Папа твой хорошим человеком был. Царствие ему небесное. Ольга кивнула, не чувствуя ни боли, ни горя — только пустоту внутри. Смерть отца стала ударом. Инфаркт. Всё случилось за пять минут. Успели вызвать скорую, но врачи только развели руками. Священник читал молитву, голос его плыл под высокими сводами. Ольга смотрела на отца — сухого, строгого, с сединой на висках. В гробу он казался чужим, восковым. — Сейчас начнут прощаться, — тихо сказал Сергей. — Ты как? — Нормально, — ответила она, хотя внутри всё дрожало. Люди подходили по одному, кланялись, крестились, целовали иконку на груди покойного. Ольга принимала соболезнования, кивала, благодарила. Лица сливались в одно серое пятно. И тут случилось то, что она запомнила на всю жизнь. Дверь церкви со скрипом отворилась, впуская порыв холодного ветра. Свечи заколебались. На пороге стояла женщина — невысокая, в старом тёмном пальто, с платком на голове. В руках она держала небольшой предмет, завёрнутый в белую ткань. Ольга её не знала. Перебрала в памяти всех знакомых отца — коллег, соседей, друзей. Пусто. Женщина была чужой. — Кто это? — шепнула она Сергею. — Понятия не имею, — пожал он плечами. Женщина медленно прошла через весь храм, не обращая внимания на шепотки и удивлённые взгляды. Остановилась у гроба. Сняла платок, открыв простое, усталое лицо с глубокими морщинами у губ. И положила на край гроба то, что несла в руках.

На чужой даче Дочь допустила грубую ошибку – согласилась поехать с мужем к его другу на дачу. Муж – человек увлекающийся, иногда меру теряет. Это не стоило дочери забывать. Приехали, пока туда и сюда, мужики умудрились выпить. Следовательно, за руль нельзя. Дочь позвонила отцу и рассказала, что произошло. Голос спокойный, без раздражения. Это значит, что она не сердится – пусть супруг расслабится, хотя, конечно, домой хочется. Утром все повторилось, причем незаметно для жены. Получается, снова за руль нельзя. Жена уже рассердилась, взяла сумку и пошла ловить попутную машину. Не удалось, а до трассы километров двадцать. Вернулась, на даче царит веселье. Раскричаться бы и дать кое-кому по башке, но неудобно. А жена друга улыбается: «Что злишься? Хорошо же, все живы и здоровы». Дочь позвонила отцу, голос был напряженный, нервный. Отец вскипел: «Последние деньги потрачу и приеду за тобой на такси. Нет, посмотрите на него! Напиться не может»! Огорчился отец, расстроился. Дочь попросила не приезжать, может, всё уляжется. Третий день на чужой даче. Мужики ушли на огород, спрятались за баней, вернулись с блестящими глазами и возбужденными громкими голосами. Дочь раскричалась и заплакала, жена друга утешала: «Что ты, глупенькая? Нельзя же так! Ничего плохого не случилось, это жизнь, спокойно относись. Смотри на меня и учись – нисколько не психую». Дом, двор сделались ненавистными, нервное напряжение стало таким сильным, что женщина вышла с телефоном на не менее ненавистную улицу, позвонила отцу: «Папа, не могу больше, не могу»! Отец крякнул в трубку, отключился и тут же зятю позвонил: «Так, в семье я один мужик, а ты скотина, а не мужик, слово держать не можешь». Зять удивился: «А что произошло? Все живы и здоровы, нормально у нас». Отец долго кричал, что не позволит издеваться над своим ребенком. Затем налил успокоительное, проверил, сколько денег на счете. Вздохнул, трясущимися руками заказал такси, вышел из дома, поехал. Прикатил на дачу неожиданно для всех. Держал себя в руках, чтобы не лишнее не наговорить. Зашел во двор с каменным лицом, дочери: «Поехали. Где твоя сумка»? Ждал в машине на заднем сиденье. Дочь села рядом, машина поехала, отец и дочь молчали. Довез дочь до ее дома, возвращался к себе пешком. Вечером подскочило давление, лежал и вздыхал. Зять вернулся только через два дня. Отец не звонил, не интересовался: хватит с него и того нервного всплеска, который был. Зять сам позвонил: «Извините, пожалуйста». А у отца отлегло от души, тоже неудобно сделалось: «И ты извини за грубые слова, не сдержался». Однако, наверное, не стоило извиняться – его гнев вполне оправдан. Хотя кто знает? Деликатные люди могут сорваться, раскричаться, а потом просят прощения у тех, на кого накричали. Неудобно им. А дочь урок усвоила, надо избегать ситуаций, когда увлекающийся муж может, как говориться, с цепи сорваться. Он в строгом контроле нуждается. А что делать? Сама такого выбрала. Так? Автор Георгий Жаркой

- Как у тебя пыльно! - Свекровь провела пальцем по идеально чистой поверхности тумбочки, - Ванечка не должен жить в таком доме. Неси мне тряпки и воду, сама всё сделаю. Василиса пожала плечами и принесла необходимое. Через час Свекровь устало выдохнула. - Ну вот, другое дело! Видишь, как чисто? Василиса оглядела разводы на зеркале. - Ничего не поменялось. - Много ты понимаешь, - снисходительно заулыбалась Свекровь и принюхалась, - Ты что, готовишь? Что? - Борщ, - ответила Василиса. - Ты положила в него свёклу? - Конечно. - Ты что! - Свекровь всплеснула руками, - Ванечка терпеть не может свёклу! Что ж ты за хозяйка-то такая, а? Уйди, я сама приготовлю. Василиса вновь пожала плечами и пошла на улицу, подразнить Серого Волка. Через время выглянула Свекровь. - Бездельница! Нет бы домашними делами заниматься, так она вон, прохлаждается! Василиса вздохнула и пошла в дом. - Крепись, - шепнул ей Серый Волк. - Сколько это будет здесь стоять? - Свекровь показала пальцем на террариум с феями, - Я сколько раз говорила, что это нужно убрать. Они мне не нравятся! - Зато они нравятся мне, - меланхолично ответила Василиса, - Пока я хочу, они будут тут стоять. - Это мы ещё посмотрим, - зашипела Свекровь, - Я Ванечке скажу, он тебя живо приструнит! Вечером Иван вернулся домой. - Я Злодея победил, - похвастал он с порога, - Сам! Даже помощи просить не понадобилось. Он пошёл в кухню и остановился возле зеркала. - А чего зеркало грязное? Василиса скромно улыбнулась. - Потому что жена у тебя - бездельница! - заявила его мать. Иван удивлённо посмотрел на Василису. Та пожала плечами. - Кушай, Ванечка, - мать поставила перед ним тарелку, - Умаялся, родненький. - Умаялся, - подтвердил Иван пробуя еду, - Это что? Мама, ты, наверное, мне еду Серого Волка положила. Василиса захохотала. Свекровь злобно зыркнула на неё. - А я ей говорила, что ты такое есть не станешь! А она мне “Что дам, то и будет есть!”. Ох, не ту девицу ты замуж взял, не ту. Иван молча взял горшок с едой и вышел с ним на улицу. - Что, съела? - язвительно поинтересовалась Свекровь, - Сейчас ещё про фей твоих расскажу. - Расскажите, - безразличным тоном ответила Василиса, - А завтра в жабу превратитесь. Забыли, чай, кто моя бабушка? Свекровь побледнела. - Говорю вам один раз, мама. Увижу ваше лицо чаще, чем один раз в месяц - в жабу и на болото. Жалобы, наговоры, козни - в жабу. - Не имеешь права! - взвизгнула Свекровь, - Я мать твоего мужа! Бабушка твоих детей! - Каких детей? - ласково улыбнулась Василиса, - Чем чаще вы к нам ходите, тем меньше шансов, что они появятся. Так что? На болото? - Куда это мама так быстро убежала? - спросил вернувшийся Иван, - Даже не повернулась. - Заслонку на печи открыть забыла, - невозмутимо ответила Василиса. - Вон оно что. А Серый Волк это есть не стал. Говорит, делай, что хочешь, только не губи. Мама готовила? - Ага. - Я с ней поговорю, - Иван смутился, - Попрошу, чтобы не мешала тебе. - Не нужно, - Василиса игриво подмигнула, - Что-то мне подсказывает, что она не скоро к нам в гости придёт. Автор: Роман Седов Иллюстрация: Анна Власова

- Федя, Феденька, иди ко мне! - на весь пляж кричала симпатичная фигуристая блондинка, обращаясь к ближайшим кустам. - Я жду тебя, моя радость! Федюша! Федя не появлялся. - Феденька, любовь моя! Иди скорее, домой пора! Ну что ты смотришь, милый? Тебе уже кушать надо! Пляж, по причине нежаркой погоды, был полупустым. Немногочисленные отдыхающие с интересом следили за блондинкой, ожидая появления загадочного Федора. Но тот идти на страстный зов не спешил. - Федя, ну пожалуйста, дорогой мой мальчик, счастье мое, красавец неповторимый, - голос блондинки тек медом и патокой. - Иди ко мне, котик мой пушистый, зайка любимый! Наконец кусты зашевелились, из них высунулась ушастая голова с печальными глазами. - Феденька! - заискрилась радостью блондинка. - Ну сколько можно в кустиках лежать? Иди сюда скорее, сладкий мой! Печальная голова вздохнула, подалась вперед, таща за собой длинное тело. Бассет-хаунд неторопливо и скорбно поволокся по песку к хозяйке. Блондинка обняла его, звонко расцеловала: - Вот какой умница, вот какой молодец! Сейчас кушать пойдем! Она подхватила пляжную сумку, пристегнула пса на поводок, и собралась уходить. - Извините, девушка, - робко сказал длинный, с печальными глазами, чем-то похожий на бассет-хаунда мужчина, вставая с соседнего лежака. - А вы не могли бы это повторить? - Что именно? - удивилась блондинка. - Ну вот то, как вы собачку звали. Мне никогда никто не говорил таких ласковых слов. Блондинка молча смотрела на мужчину. - Федор, - представился тот, слегка поклонившись. С пляжа они ушли все вместе. © Диана Удовиченко

Жизнь коротка. Нет времени оставлять важные слова несказанными. ДОГОНИТЕ, ОБНИМИТЕ, ПРОСТИТЕ, ПРОСТО ЛЮБИТЕ.

Мой сын дал мне 30 пощёчин во время собственного праздничного ужина в честь дня рождения… Потом он выбросил единственную вещь, которая осталась у меня от покойного мужа — На рассвете он умолял меня остановить приказ, разрушивший его жизнь Мой сын дал мне тридцать пощёчин на глазах у своей жены, друзей и полного зала гостей во время собственного праздничного ужина. Я считала каждый удар. Раз. Два. Три. К тридцатой пощёчине у меня была разбита губа, во рту стоял вкус крови и металла, а последний кусок материнского самообмана внутри меня умер. Его жена Хлоя сидела на диване с маленькой ядовитой улыбкой и смотрела на моё унижение, словно это было представление. Никто его не остановил. Никто меня не защитил. Все были там, в вилле в Беверли-Хиллз, которую оплатила я, наслаждаясь шампанским, огнями и роскошью — не зная правды. Мой сын Джулиан считал, что этот дом принадлежит ему. Но это было не так. Пять лет назад я купила его за наличные после самой важной сделки в моей жизни. Я позволила Джулиану и Хлое жить там и сказала им, что этот дом — их дом. Но документы на собственность никогда не были оформлены на их имена. Вилла принадлежала частной компании. И единственной владелицей была я. В тот вечер я пришла, чтобы подарить Джулиану последний подарок — старый латунный компас, принадлежавший его покойному отцу. Это была единственная вещь, которая осталась у меня от мужчины, научившего меня мечтать до того, как жизнь нас разлучила. Джулиан посмотрел на него так, будто это был мусор. Потом он швырнул его через стол. В тот миг я перестала быть просто его матерью. Я снова стала женщиной, которая построила империю с нуля. Я подняла компас, вытерла кровь с губ и ушла, не сказав ни слова. Он думал, что победил. Но на рассвете… я сделала всего один звонок.

Утром, услышав четыре раза в свой адрес: - Ты плохая и вредная кошка! Муся обиделась и ушла. Ушла на самое неудобное кресло, отвернулась, легла и трагично прижалась лбом к его спинке. Пусть хозяин помучается, так ему и надо! Хозяин же, окончательно и бесповоротно проснувшись, тут же почувствовал, что утопает в чувстве вины. Он сразу же попытался реабилитироваться и заслужить прощение Муси. Водил вокруг кошки хороводы, пел романтичные арии, читал лирические стихи. Предлагал всяческих рыбов, куров, индейков и телёнков. И лишь однажды, всего лишь один раз, голова Мусеньки повернулась и ее глаза, полные невыплаканных, горьких слез, встретились с глазами Антона. Еще никогда мужчина не чувствовал себя таким подлецом! Захотелось сразу же написать самому на себя донос, оформить чистосердечное признание, явиться в полицию или в прокуратуру с повинной. Вот только останавливало Антона одно... За обижание Муси его немедленно приговорят к смертной казни, а так хотелось еще хоть немного пожить! Пришлось срочно вспоминать, у кого можно было спросить совета. А то Антон начал чувствовать, как от расстроенных чувств стал резко худеть и потеть. Вспомнил про коллегу... Которая проживала с 12 кошками, среди которых затерялись муж и двое детей. - Наташа, выручай! Я Мусю обидел... Она со мной отказывается разговаривать и выходить на контакт. Уже два часа! Я в панике и раздрае!!! Коллега успокоила: - Еще не все потеряно, есть один верный способ, который меня еще никогда в жизни не подводил! Антон слушал, кивал, делал в блокноте пометки... Муся страдала и чутко прислушивалась, что там у нее за спиной происходит. А происходило вот что – хозяин взял и притих! Затем на цыпочках, осторожно, ушел в другую комнату и закрыл за собой дверь. Кошка насторожилась и услышала загадочное шуршание... Как! Как что-то может происходить за закрытыми дверями и без неё!!! Антон добросовестно шуршал добытой в недрах шкафа новой рубашкой в упаковке. Дверь резко распахнулось, словно с чьёй-то ноги и в комнату возмущенно "влетела" любопытная Муся. - Ага! Спрятался и что-то делаешь без меня! Да как ты посмел!!!! Это я должна здесь шуршать. Я!!!!! Вот тут примирение и состоялось... Вот только, чтобы Мусенька окончательно простила Антона, пришлось ему отдать кисе упаковку из-под рубашки. И весь его выходной Муся учила хозяина, как нужно профессионально шуршать. Потому что – без кошек эти люди совсем ни на что не способны! Автор - Gebepinka

Её бросили барак к самым жестоким заключённым. Конвоиры прильнули к глазку, предвкушая расправу… Но в ужасе отшатнулась не знахарка, а та самая смотрящая. Когда ворота ИК-12 сомкнулись за спиной Таисии Заозерной, шел не просто дождь. С неба падала ледяная крупа вперемешку с грязным снегом, ветер выл в колючей проволоке, и казалось, что сама земля отторгает всякого, кто ступает на эту пропитанную горем почву. Фургон, доставивший ее с пересылки, уехал, растворившись в февральской мгле. На вышке переминался с ноги на ногу часовой, кутаясь в тулуп. Из собачьего вольера доносился надрывный лай. Пахло соляркой, мокрой овчиной, карболкой и чем-то сладковато-гнилостным — должно быть, отходами с кухни, которые вываливали в яму за пищеблоком. Таисия Степановна Заозерская, сорока трех лет, по документам значилась бывшим хирургом уездной земской больницы. По приговору — виновной в смерти пациента на операционном столе, халатности и подлоге. По слухам, которые бежали впереди нее с самого следственного изолятора, — ведуньей, способной заговорить кровь и отчитать безнадежного. Сама Таисия на эти слухи отвечала одно: — Я просто знаю анатомию и не боюсь тишины. Люди пугаются, когда на них смотрят не мигая, и начинают сочинять сказки. Ее привели в приемный покой, где вместо врача сидел пожилой фельдшер с трясущимися руками и печатью вечного похмелья на одутловатом лице. Он записал ее данные, не глядя в глаза, бросил на пол стопку ветхой робы, кирзовые сапоги на два размера больше и серое одеяло с бурыми пятнами. — Вещи сдать. Ценности — в опись. Если есть лекарства или травы — изымаем, — пробормотал он. — У меня ничего нет. — А это что? Он ткнул пальцем в маленький узелок, который Таисия держала в побелевших от холода пальцах. В узелке лежала горсть сухой липы, пучок череды и серебряный нательный крест на истертом шнурке. Конвойный на пересылке не тронул — то ли побрезговал, то ли побоялся греха. — Трава и крест. Крест отнимите — уйду босиком по снегу, — тихо сказала Таисия. Фельдшер замялся, отвел глаза, махнул рукой: — Оставь. У нас тут не божья обитель, но и не преисподняя пока. Иди. Ее повели через двор. Колония жила своей жизнью. Слева гудел швейный цех, справа — столярная мастерская, из трубы которой валил черный дым. По расчищенной от снега дорожке гуськом шли женщины в серых телогрейках, низко надвинув платки. Одна споткнулась, вторая толкнула ее в спину, конвойный лениво гаркнул: «Не растягиваться!» И снова тишина, нарушаемая только хрустом снега и воем ветра. Ее отряд определили в четвертый барак — самый дальний, самый холодный, с протекающей крышей и вечной плесенью по углам. Старший надзиратель Петр Евсеевич Хромов, низенький мужичок с красной шеей и неприятной привычкой причмокивать губами, толкнул дверь барака и объявил: — Принимайте новенькую. Из благородных. Руки белые, говорит вежливо. По статье — коновал. Прошу любить, но можно и не жаловать. В бараке было сумрачно и душно. Пахло махоркой, кислым супом, сырой шерстью и застарелым человеческим потом. Два десятка женских глаз уставились на Таисию с одинаковым выражением: оценивающим, голодным, выжидающим. В центре, за грубо сколоченным столом, сидела женщина-гора. Не старая, но изъеденная годами заключения, с лиловым шрамом через всю щеку и заплывшим левым глазом. Пальцы, унизанные самодельными перстнями из проволоки, неторопливо тасовали колоду замусоленных карт. Это была Анфиса Рубец, по прозвищу Белуха — гроза колонии, смотрящая, отбывающая третий срок за разбой и убийство. Говорили, что она могла перекусить горло обидчику и при этом ни одна жилка на ее каменном лице не дрогнет. Белуха подняла тяжелый взгляд. — Имя. — Таисия. — Не юли. Полное. — Заозерская Таисия Степановна. — По батюшке, значит, величаешься. А у нас тут без батюшек обходятся. Кликуха есть?

Школьник пришёл разбить окно учительнице, но увидел в комнате то, что перевернуло его жизнь… Отец притормозил возле школьных ворот. — Серёжа, когда ты уже возьмёшься за голову? — Владимир Петрович повернулся к сыну. — Мне каждую неделю звонят: то ты урок сорвал, то учителю нахамил. Тебе уже пятнадцать! Девятый класс на носу! — Понял, пап, — кивнул подросток и выскочил из машины. Сергей махнул отцу рукой и побежал к школе, усмехаясь про себя. Отец всегда так переживает, а зря. Учится он нормально, математика и физика идут отлично. Английский хромает, ну и что? Экзамен всё равно сдаст. А если что, папа поможет — у него связи есть. Владимир Петрович владел сетью продуктовых магазинов и регулярно спонсировал школу. Поэтому учителя терпели выходки его сына, только иногда жаловались для виду. В тот день девятиклассники узнали, что их учительница английского Марина Олеговна попала в больницу. Класс, конечно, обрадовался. — Не спешите радоваться, — строго сказала завуч Ирина Владимировна. — К вам придёт новый преподаватель. И с ней вы точно не расслабитесь. Она в исправительной колонии работала. — В тюрьме, что ли? — захихикал кто-то из парней. — В колонии для подростков английский преподавала. Характер железный. Так что готовьтесь. На следующий день в класс вошла Елена Сергеевна...

На отдых в деревню мы привезли с собой из Москвы кота Семена. В деревне у кота Семена живет его родной брат Лемур. У Лемура несколько вспученные глаза на выкате, отсюда прозвище. Тут в деревне особенно не деликатничают. Поначалу коту Семену пришлось несладко. Несмотря на скромные габариты, Лемур устроил брату дедовщину. Отгонял его от закромов и при этом страшно шипел, как некоторые гости на шоу Андрея Малахова. В какой-то момент Лемур совершил распространённую ошибку гопника — поверил в своё бессмертие и открыто напал на Семена. Семён томно отмахивался от него лапой аки веером в стиле «ах, оставьте граф» и случайно провёл хук справа: Лемура потом пришлось выковыривать из мусорного ведра. Так совершенно случайно и неказисто, как все в его жизни, Семён оказался во главе пищевой цепочки. В деревне к кошачьим относятся сугубо утилитарно: от полевых работ кота Семена спасло только то, что на дворе была зима. Кормежка здесь процесс творческий и нерегулярный. Семён долго не мог к этому привыкнуть, ведь в Москве он ел на серебре по часам, и к столу его приглашал камердинер. От стресса к Семену довольно быстро вернулись инстинкты. Нередко я заставал его посреди ночи на плите мордой в кастрюле. Лемур, оставленный у табуретки на стреме, отчаянно шипел, подавая брату сигналы о моем появлении. Семён вяло поворачивался в мою сторону и мяучил брату «этого не бойся, этот из наших: видел бы ты, как он в темноте по холодильнику шарит». Однажды мы решили, что Семён готов, вынесли его во двор и усадили в снег. Когда Семён к нам повернулся, вся его морда была белая, а в глазах стояла грусть неправильно прожитой жизни, как у Аль Пачино в «Лице со шрамом» в знаменитой сцене. Больше мы его на улицу не выпускали. Как-то вечером к Артёму пришли его здешние друзья. Мы уютно устроились в гостиной, и я читал детям вслух Гоголя, «Майскую ночь». На пассаже про мачеху, превратившуюся в чёрную кошку и клацающую когтями по полу, дверь в гостиную со страшным скрипом отворилась, и в комнату, гарцуя, вошёл кот Лемур. На нашу беду кот Семен научил таки брата своему фирменному московскому трюку — открыванию лапой дверей любой сложности. Гостиная была крохотной, но нам с детьми удалось по ней разбежаться. Одного мальчика мы доставали потом из форточки: от выпадения наружу его спасла бабушка, которая прекрасно его кормила. Ах да, видимо, сейчас самое время сказать, что Лемур абсолютно, беспросветно чёрный. Согласитесь, нечасто русская классика производит на современных детей столь ошеломляющее впечатление... Олег Батлук

Вчера под ночь задымил мусоропровод. В кои-то веки соседи собрались вместе на площадке. Пенсионер-силовик орал, как всех вычислит и пристрелит. Соседка-пристав орала, как всех засудит. Соседка-филолог рассуждала о падении нравов и засилии "понаехалов" в парадной. Я звонил 112. Вышел бухой сосед-инженер, с пакетом (!!!) воды, выкинул в мусоропровод и пошёл, сцуко, домой. Я оправдываться перед пожарным расчетом (((

Огромный байкер привёл 10-летнюю девочку выбирать платье на свадьбу. Все думали, что он жених. Но когда девочка задала ему один вопрос, весь салон заплакал... Я работаю в свадебном салоне в Санкт-Петербурге и думала, что меня уже невозможно удивить. Но в тот день дверь открылась, и внутрь вошёл мужчина, которого трудно было не заметить. Под два метра ростом. Седая борода. Кожаный жилет с нашивками мотоклубов. Руки покрыты татуировками. У входа стоял огромный чёрный мотоцикл. Рядом с ним шла хрупкая девочка лет десяти. — Нам нужно платье для девочки-цветочницы, — тихо сказал он. Все решили, что скоро свадьба. Наверное, байкер женится, а девочка — его дочь. Но пока консультанты подбирали наряды, мужчина не отходил от примерочной. И тут я заметила его руки. Они дрожали. Не от волнения. Не от радости. Так дрожат люди, которые вот-вот потеряют самое дорогое. Он постоянно смотрел на телефон, словно ждал страшного звонка. Через несколько минут девочка вышла в белоснежном платье. Она улыбнулась своему спутнику и спросила: — Дядя Миша... а мама правда увидит меня в нём? В салоне повисла мёртвая тишина. Мужчина закрыл глаза, сжал кулаки и с трудом ответил: — Обязательно увидит, солнышко... А потом его телефон зазвонил. Он посмотрел на экран. Побледнел. И медленно опустился на колени прямо посреди свадебного салона...

Бывает, оглянешься на прожитый день и такое ощущение, что я не просто дурака валяла, но и сама с ним валялась.

ТРИ ПРИЗНАКА ЧТО ВЫ ЗДОРОВЫЙ ЧЕЛОВЕК... 1.ВЫ ПОСТОЯННО ХОТИТЕ ЕСТЬ; 2. ВЫ ПОСТОЯННО ХОТИТЕ СПАТЬ... 3. ВЫ НЕ ХОТИТЕ ИДТИ НА РАБОТУ...

Ладно. За каким-то хреном я пошла в магазин. Как хрупкая женщина в одну руку взяла воды пять литров, в другую самый пыльный и тяжёлый арбуз. Ничего не предвещало. Обе три кассы были пусты. Но когда я подошла, возле одной сразу материализовалась прелестная бабушка в белой панамке. И своими полупрозрачными руками она стала вынимать из тележки йогурты. По одному. Воооооооооооот тааааааааак. Мы с арбузом посмотрели в бабулину тележку, оттуда на нас невозмутимо посмотрели тысяча и один йогурт, а так же пакетик с виноградом. И виноград сказал: –Чета ляпнешь, я щаз по одной виноградине раскачусь по всей тележке. Тиха будь. И мы с арбузом поняли, надо тиха быть. Тем более на второй кассе сразу начался переучет, обед и даже кажется бальзамирование кассира. А третью кассу просто заколотили, потому что ну вот так. Все равно в магазе никого. Кроме меня с арбузом и бабуленьки с йогуртами. Десять минут я практиковала медленное дыхание. Вдыхала спокойствие, умиротворенность и немного пыли с арбуза. Один раз я вдохнула так глубоко, что нечаянно втянула в ноздрю бабулин йогурт. Потом у меня закружилась голова и я стала падать среди звёзд и черных космических дыр, а где-то далеко-далеко на планете Земля бабулечка говорила, что щаз она последний раз попробует ввести пин-код, а если не вспомнит, то денежкой даст. Арбуз хотел заорать от узяса:"У нее же там монетки!!!!!!", но я заткнула ему рот и сказала: –Все мы станем бабушками и однажды захотим йогурт. Дыши со мной. Вдыхай спокойствие и умиротворение. Вощим, я до сих пор там, да. Таков мой человеческий выбор и умение высосать инфаповод из пальца:)) © Зоя Арефьева

Муж ушёл от жены из-за того, что она отказалась стирать бельё свекрови. В суде та плеснула ей водой в лицо, но у Киры оказался свой решающий аргумент.. Кира стояла возле стиральной машины и молча смотрела на чужие вещи. Дольше, чем нужно было, чтобы понять, что именно лежит перед ней. Дольше, чем требовалось, чтобы принять решение. В ранней утренней тишине, держа в руке стакан с так и не тронутым чаем, она смотрела на ровную стопку белья у машинки, сложенную с такой уверенной хозяйской наглостью, будто другого варианта просто не существовало. Сверху лежала записка: «Кирочка, постирай аккуратно, вручную. Там мои любимые». Кира взяла бумажку кончиками пальцев, словно улику, и прочитала ещё раз. 1 июня в этот раз был особенно жарким, и ярким безжалостно показывая всё как есть: и идеально вылизанную кухню, и то место в этом доме, которое ей навязали без её согласия. Она подняла стопку и прошла в гостиную. Инесса Аркадьевна сидела в кресле — ровная, холодная, неприступная. Рядом на диване, уткнувшись в телефон, сидел Роман. Он поднял глаза, и на его лице мелькнула тревога — он давно научился понимать жену по одним только шагам. Кира без слов положила вещи свекрови ей на колени. — Я стираю только своё бельё, — спокойно произнесла она. Инесса неторопливо смерила её тяжёлым взглядом. Так смотрят на вещь, которая внезапно перестала выполнять свою функцию. Она взяла своё кружевное бельё и точным, унизительным движением швырнула его Кире в лицо. — Сначала научись уважать старших…

Застигнутый врасплох, котенок в испуге попытался скрыться, но Сергей удержал его поглаживанием и ласковыми словами. Малыш успокоился, громко застрекотал и взглянул на него доверчиво, с надеждой... – Мужчины, завтракать! – Марина уже накрыла на стол и разливала по чашкам кофе. Сыну – семилетнему Димке, на донышко, в его любимую кружку, разбавив теплым молоком. Сергей, затягивая на ходу галстук, присел к столу и с удовольствием отхлебнул тонизирующую ароматную горечь. Он любил покрепче, и супруга, зная его слабость, молоко ему не предлагала. Димка по обыкновению опаздывал к столу, уминая в школьный рюкзачок учебные принадлежности. – Дмитрий, поторопись, иначе опоздаем! – поторопил его Сергей. – У него к тебе серьезный разговор, – вполголоса произнесла Марина. – Хотел с тобой еще вчера вечером поговорить, но ты задержался. – Поговорим по дороге в школу, – улыбнулся Сергей. «Серьезный мужичок растет», – он с гордостью поглядывал на сына. Ему нравилось, что Димка старается во всем копировать его – от походки до манеры разговаривать, даже жесты перенимает. Димка, наконец, закончил победой борьбу с учебниками и тетрадями и присоединился к родителям: – Мама, а можно мне кофе, как папе, без молока? – Рановато тебе такой крепкий пить, – возразила Марина, но вопросительно взглянула на мужа. – Глоточек можно, – серьезно кивнул Сергей и, пряча улыбку, смотрел, как Димка отхлебывает крепкий кофе, стараясь не морщиться и нарочито медленно ставит чашку на стол. Потом, так же не торопясь, прихлебывает из своей чашки, обильно приправленный молоком. – Папаша! Вылитый папаша! – качает головой Марина. – Горько, невкусно, а он и виду не покажет! Отец с сыном снисходительно переглядываются: «Что б ты понимала в наших мужских предпочтениях…» – Все, мужчины, на выход! Мне тоже пора собираться! – командует Марина и выпроваживает мужа с сыном. Ей на работу к девяти, к тому же место службы – рядом с домом. – Папа, я хотел спросить, – начал Дима, когда они вдвоем шли к стоянке автомобилей. – Когда ты был маленьким, у тебя были домашние животные? – Конечно. Я ведь в деревне рос, там, где сейчас бабушка живет. У нас всегда были куры, утки, даже корова была, – ответил Сергей. – Куры и утки – не то, – возразил Дима. – Я совсем про других спрашивал, про тех, кто может быть настоящим другом – кот, например, или собака… – А они могут быть настоящими друзьями? – Конечно! Когда спасаешь кого-то из беды, он навсегда становится твоим другом! Ведь если ты кого-то спас, то должен заботиться о нем всю жизнь, а он будет любить тебя. Наверное, это и есть дружба? – Хм-м... - задумался Сергей. – Может быть и так... Они подходили к своему автомобилю, Сергей уже притопил кнопку сигнализации на брелоке с ключами. Подмигнув фарами, автомобиль отозвался коротким сигналом, напугав котенка, который примостился на капоте. Взъерошив шерстку и вытаращив глаза, он вскочил на лапки, готовый сорваться с места, но спросонья не мог сообразить – откуда ему грозит опасность и куда бежать? Сергей не заметил, как заискрились теплом глаза сына, готового сорваться на бег, навстречу испуганному малышу. – Брысь! – рявкнул Сергей и смел ладонью непрошенного гостя. Тот, пытаясь удержаться, выпустил коготки, след от которых остался на окрашенной поверхности автомобиля. – Вот зараза! – возмутился Сергей. Усевшись на водительское сиденье, он поискал глазами сына – его нигде не было. – Димка! – позвал он. – Скорей в машину! Я уже опаздываю! Дима появился минут через пять. Шмыгая носом, он прятал от отца глаза, полные слез. – Не нашел... – сообщил он. Взглянул на отца осуждающе: – Зачем ты его так? Он меня ждал. Теперь будет голодный. А может вообще больше никогда не придет и умрет от голода, или собаки загрызут... – Садись, поехали, – пропустив слова сына мимо ушей, приказал Сергей. – Я уже опаздываю, а еще тебя в школу везти. Не создавай проблему на ровном месте, тем более из-за какого-то котенка. – Не поеду я с тобой! – твердо заявил Дима. – Я пешком буду ходить – не так уж и далеко до школы…