В КАДРЕ
На семейной фотографии из шести человек обычно было пятеро. Шестой была я — по другую сторону телефона.
Я знала, куда поставить мужа, чтобы он не щурился. Успевала снять с младшего сына куртку, поправить старшему воротник, вытащить из сумочки расчёску для мамы. Потом просила всех смотреть сюда. Потом ещё раз, потому что кто-нибудь обязательно моргал.
Когда дочь предложила семейную съёмку к моему пятидесятилетию, я первым делом спросила, сколько это стоит.
— Мы уже оплатили, — сказала она. — От тебя требуется прийти.
У Аллы я выбрала тёмно-зелёное платье. Не самое нарядное: без блёсток, с рукавами. На всякий случай спросила, можно ли в нём наклоняться.
— Можно. А вы что там собираетесь делать?
— Ну, детей собрать. Маме помочь. Что-нибудь обязательно понадобится.
Алла попросила меня сесть, встать и поднять руки. Платье нигде не тянуло. Я взяла его на сутки.
За три дня до съёмки дочь прислала список: папе — светлая рубашка, братьям — однотонные футболки. Бабушке она сама привезёт блузку.
А я всё равно встала в воскресенье в семь. Погладила рубашку мужу, нашла носки без надписей, сложила в пакет воду и салфетки. Платье висело в чехле у двери.
В студию мы опоздали на двенадцать минут. В машине младший пролил воду, муж забыл ремень, мама долго не могла застегнуть сапог. Ничего страшного. Обычное утро.
Фотограф, молодая женщина в кедах, показала нам диван у большого окна. За окном был серый ноябрьский день. Внутри — тепло и светло.
— Раздевайтесь, располагайтесь.
Я сняла пальто и увидела в зеркале свою домашнюю кофту. Платье оставалось в чехле. Пока все переодевались, я стояла с шестью вешалками в руках.
— Мам, иди, — сказала дочь.
— Сейчас. У бабушки брошка расстегнулась.
Я закрепила брошку, убрала чьи-то ботинки с прохода, нашла резинку для волос. Фотограф уже проверяла свет. Муж сел на диван, сыновья устроились рядом.
— А я пока сниму на телефон, как вы тут, — сказала я.
Дочь забрала у меня вешалки.
— Мы без тебя не начинаем.
— Да я быстро. Потом встану с краю.
Она посмотрела на чехол у стены.
— Ты платье зачем брала?
Я хотела ответить, что не до платья сейчас. И вдруг очень рассердилась. На них, что все уже сидят. На себя, что опять стою. На дурацкую брошку, которую можно было вообще не надевать.
— Мне никто не помогает, — сказала я громче, чем собиралась.
Муж поднялся.
— Так ты скажи, что делать.
— Пакеты убери. Маме воды налей. И спроси у мальчишек, у кого в кармане моя расчёска.
Я взяла чехол и ушла за ширму.
Переодевалась медленно. Разгладила платье на бёдрах, застегнула серёжки. Снаружи что-то упало. Я уже потянулась раздвинуть штору, но услышала голос мужа:
— Сам подними. И крышку закрути.
Я вернулась к зеркалу и поправила вторую серёжку.
На диване мне оставили место посередине. Младший прижался плечом, мама взяла меня под руку. Старший спросил, можно ли уже перестать втягивать живот. Фотограф засмеялась и подняла камеру.
Через неделю мы выбирали снимки. На одном у меня были закрыты глаза — я смеялась. На другом муж смотрел не в объектив, а на меня. Дочь хотела удалить третий, где младший показывал старшему кулак за моей спиной.
— Оставь, — попросила я. — Это очень похоже на нас.
Для стены выбрали общую фотографию. Мама в блузке, дочь, оба сына, муж. И я — в зелёном платье, посередине.
Рамку вешал муж. Я сидела напротив и говорила, какой край поднять.
