— Мама умерла. Переведи сто восемьдесят тысяч.
Лена села на край ванны. Во рту ещё оставался вкус зубной пасты.
— Когда?
— Ночью. Соседка нашла. Тут сейчас за всё платить надо, ты понимаешь?
Он говорил быстро. На заднем плане что-то гудело.
— Я приеду.
— Не надо.
— Костя, как это не надо?
Муж помолчал.
— Она не хотела тебя видеть, очень обижалась. Прости, что сейчас говорю.
Лена смотрела на полоску пасты, засохшую у колпачка.
В последний раз они разговаривали со свекровью в мае. Обычный разговор: давление, рассада, подорожавший творог. Потом Костя передал, что мать обиделась. За что, толком не объяснил.
«Ты сама подумай».
Лена думала. Даже набрала однажды сообщение, но стёрла. Решила, пусть остынет.
Теперь уже не остынет.
Она перевела деньги. Сто восемьдесят тысяч из двухсот трёх, отложенных на зубы.
Потом позвонила на работу и купила билет на ближайшую электричку. До города свекрови было три часа.
В дороге Костя написал:
«Дошли. Не звони, занят».
Лена ответила: «Держись».
О том, что едет, говорить не стала. Если он так боится её появления, она просто постоит в стороне. С мёртвыми ведь тоже нужно прощаться.
В цветочном у вокзала купила четыре гвоздики.
Поднимаясь на третий этаж, услышала за дверью телевизор. Почему-то именно это оказалось невыносимым: там, где вчера жила Валентина Петровна, уже кто-то сидит и смотрит передачу.
Лена нажала звонок.
За дверью шаркнули тапочки.
— Кого там принесло…
На пороге стояла свекровь. В старом халате, с кухонным полотенцем на плече.
Посмотрела на чёрный платок Лены. На гвоздики.
— Господи. Костя?
Лена вцепилась в дверной косяк.
— Он сказал… что вы…
Валентина Петровна попятилась.
— А мне он вчера сказал, что ты в больнице. И сегодня тебя будут оперировать.
Пакет с гвоздиками зашуршал так громко, что Валентина Петровна вздрогнула.
— Заходи. Ты белая вся.
