Восемь лет Антонина прожила возле постели свекрови и за это время выучила её тело лучше собственного: знала, на каком боку у Клавдии Степановны к утру краснеет кожа, сколько ложек бульона она осилит за раз и как подсунуть руку под спину, чтобы повернуть её без стона.
Муж Антонины, Николай, умер за полгода до того, как мать слегла, и уходить из этого дома ей было некуда и не к кому. Младший сын, Геннадий, за все восемь лет приехал из города с женой дважды: один раз на Пасху и один раз за картошкой.
На девятый день, когда соседки ещё сидели за столом, Геннадий положил возле кутьи бумагу и стал смотреть в скатерть.
Говорила за него Лариса. Выходило, что дом уже двенадцать лет как подарен ему, что покупатель найден и что до воскресенья Тоне надо съехать.
— Мы же по-хорошему, Тонечка. Ты нам тут человек посторонний, сама понимаешь.
В воскресенье Антонина вышла на крыльцо с клетчатой сумкой, и Лариса загородила ей ступеньки.
— Раскрой. Не обижайся, мало ли что к рукам прилипло.
Лариса сама перебрала халаты и бельё и с самого дна вытянула серый пуховый платок, тот, который свекровь прошлой зимой отдала Антонине со словами «носи, мне уже не выходить». Платок она повесила себе на локоть. Её сын, шестнадцатилетний Денис, сидел на перилах, грыз семечки и смотрел, как мать роется в чужих вещах.
— В горячей воде его не стирайте, сядет, — сказала Антонина, застегнула молнию и пошла к остановке.
