— Это Нина Петровна, она меня в детстве нянчила, — сказал Вадим гостям на собственной свадьбе.
И родная мать, которая двадцать пять лет вставала в четыре утра на дойку, чтобы он выучился в городе, кивнула и подтвердила:
— Нянчила. С первого дня.
Он перехватил её ещё на крыльце ресторана, отвёл за колонну и объяснил быстрым шёпотом: люди тут непростые, тесть берёт его к себе в фирму, а про родителей он давно сказал, что их нет в живых, так что пусть она один вечер побудет няней, всего один, а потом он приедет и всё объяснит. Нина Петровна слушала и смотрела на его галстук, завязанный чужими руками.
Тёща оглядела её кофту с люрексом и посадила «нянечку» за крайний стол у кухонной двери, к водителям и фотографу. Подарок, завёрнутый в районную газету и перевязанный бечёвкой, подружки невесты передавали друг другу двумя пальцами и спрашивали, не селёдку ли привезли из деревни. Вадим смеялся вместе с ними, потому что не смеяться было нельзя.
До торта она не досидела. Положила свёрток на стол с подарками, между сервизом и конвертами, и ушла на последнюю электричку, и никто за музыкой не заметил, что место у кухонной двери опустело.
Свёрток молодые открывать не стали и забросили на антресоль вместе с лишними полотенцами. Там он пролежал четыре года, до того дня, когда у Вадима уже не было ни жены, ни должности, ни ключей от этой квартиры, а те самые люди, перед которыми он стыдился матери, дали ему час на сборы.
Стаскивая с антресоли чемодан, он уронил свёрток себе под ноги, развязал бечёвку, развернул газету и сел на пол прямо в прихожей.
Потом он набрал номер, по которому не звонил четыре года. Ему ответил незнакомый мужской голос.
