В пятьдесят девять лет ему выдали оранжевый жилет и бейджик «Стажёр». Жене он сказал, где работает. Дочери — что взял отпускБольше всего Николая Ивановича раздражал бейджик.Не оранжевый жилет, который оказался коротковат. Не ранний подъём. Даже не ноги, которые к вечеру гудели так, будто он весь день ходил по лестнице.Бейджик.Под его именем крупными буквами было написано: «Стажёр».В пятьдесят девять лет.Он несколько раз переворачивал его фотографией к груди. Но пластиковый держатель всякий раз разворачивался обратно.На мебельной фабрике Николай Иванович проработал тридцать один год.Последние двенадцать — мастером участка.Там его знали по голосу. Он мог пройти по цеху и на слух определить, какой станок пора остановить. К нему шли, когда не сходились размеры, когда застревала деталь, когда новый рабочий говорил, что всё сделал правильно, а дверца всё равно висит криво.Потом фабрику закрыли.Без громкой истории. Сначала стало меньше заказов. Потом задержали зарплату. Потом всех собрали и объяснили, что дальше работать не получится.Николай Иванович вынес из своего шкафчика кружку, отвёртку с синей ручкой и фотографию дочери с первого сентября.Фотографию он давно собирался забрать домой.На ней Оле было семь.Теперь — тридцать два.Она работала в какой-то большой компании, говорила по телефону слова, которых он не всегда понимал, и всё время куда-то летала.Ей о закрытии фабрики он не сказал.— Отпуск у меня, — объяснил, когда она позвонила среди дня.— Здорово. Хоть отдохнёшь.Он согласился.В супермаркет возле дома требовался сотрудник торгового зала.Николай Иванович походил вокруг объявления два дня. На третий зашёл.Жена, узнав, только спросила:— Смены какие?Он рассказал.— Нормально. Пешком десять минут. Обедать успеешь прийти.Она погладила ему две рубашки и положила на стул.— Оле скажи.— Скажу.— Когда?— Сам скажу, Лена.Она больше не спрашивала.
