«Если придёт моя дочь, скажите, что я только брюки подшивал». Впервые за много лет он купил себе новый костюм и почему-то стыдился этого
— Если придёт моя дочь, скажите, что я только брюки подшивал.
Виктор Павлович произнёс это уже у двери. Одну руку держал на ручке, другой теребил пустой чехол от костюма. Я подняла глаза от квитанции.
— А пиджак мне куда спрятать?
Он посмотрел на синий пиджак, который я только что повесила на плечики.
— Да. Не подумал.
И улыбнулся так виновато, что мне захотелось налить ему чаю. Виктору Павловичу было семьдесят два.
Я знала его давно. Сначала он приносил мне вещи жены: укоротить платье, заменить подкладку, перешить пуговицы.
Потом жена стала приходить сама. Маленькая, разговорчивая, с удивительным умением выбрать ткань, которая на прилавке выглядела скучно, а на ней — дорого.
Три года назад её не стало.С тех пор Виктор Павлович приносил только починку. Карман зашить. Молнию заменить. Один раз попросил пришить пуговицу к пальто и долго объяснял, что дома иголку не нашёл.
А сегодня пришёл с новым костюмом. Тёмно-синим, из хорошей ткани. Брюки требовалось укоротить, рукава пиджака тоже.
— К какому числу? — спросила я.
— К субботе желательно.
— Успеем. Торжество какое-то?
Он посмотрел на меня через зеркало.
— Вроде того.
На примерке он стоял непривычно прямо. Обычно сутулился, разглядывал пол, извинялся, если я просила повернуться.
Сегодня расправил плечи и даже пригладил волосы, пока думал, что я не вижу. Костюм ему шёл.Я подвернула второй рукав.
— Чуть короче сделаю. Рубашку будет видно.
— Рубашку я тоже купил.
Сказал и тут же добавил:
— Со скидкой.
— Я не налоговая, Виктор Павлович.
Он тихонько рассмеялся. Но перед уходом всё-таки попросил ничего не говорить дочери.Я объяснила, что чужие заказы не обсуждаю. Врать, если спросят прямо, тоже не стану.
— Да я понимаю, — сказал он. — Глупость сморозил.
— Вы её боитесь, что ли?
— Обидеть боюсь.
Больше я не спрашивала.У меня маленькое ателье. Люди здесь иногда рассказывают такое, чего не знают даже их близкие. Снимают пальто, встают перед зеркалом — и вдруг начинают говорить. Но если человек замолчал, я его не тороплю.
