Свидание в октябре
Октябрь в этом году выдался сухим и звонким. Станислав Петрович, подтянутый старик с военной выправкой, шел по аллее парка, шурша опавшей листвой. В руках он сжимал старый, потертый том стихов Пастернака. Эту книгу он взял в районной библиотеке накануне, поддавшись внезапному порыву перечитать любимые строки.
Он сел на скамейку, надел очки и открыл книгу. Страницы были пожелтевшими, пахли пылью и старой бумагой. Где-то в середине тома, между страниц, он наткнулся на посторонний предмет.
Это был тетрадный лист, сложенный вчетверо. Бумага была настолько ветхой, что крошилась на сгибах. Станислав Петрович осторожно развернул его.
Взгляд упал на дату: «12 сентября 1983 года». И на почерк — аккуратный, чуть детский, с характерным наклоном влево. Это был почерк Лены. Его Лены.
«Стас, родной мой, — гласили выцветшие чернила. — Я пишу это, зная, что, скорее всего, не отправлю. У меня нет смелости сказать тебе это в лицо. Мои родители уезжают. Папу переводят в ГДР, навсегда. Они забирают меня с собой. У нас есть три дня.
Я не хочу ехать, Стас. Я люблю тебя. Я хочу остаться здесь, с тобой, поступать в институт, жить в нашей маленькой комнатке, о которой мы мечтали. Если ты готов... если ты действительно любишь меня так, как говоришь... приди завтра в наше место у речного вокзала в шесть вечера. Если ты придешь, я скажу родителям «нет». Я останусь. Буду ждать тебя до последнего теплохода.
Твоя Лена».
Станислав Петрович сидел на скамейке, и мир вокруг него медленно рушился. Октябрьское солнце продолжало светить, но он видел лишь серую пустоту.
Сорок лет. Сорок лет он жил с мыслью, что Лена уехала, не попрощавшись, предав их любовь ради сытой заграничной жизни. Он ненавидел её за это, потом презирал, потом пытался забыть в объятиях других женщин, в работе, в алкоголе. Он построил свою жизнь на фундаменте этой обиды.
Она не отправила письмо. Возможно, побоялась, возможно, решила, что он не придет. Она просто вложила его в книгу, которую они читали вместе, и уехала. А он... он даже не попытался её найти, гордость не позволила.
Две сломанные судьбы. Сорок лет одиночества и непонимания, запертые в ветхом тетрадном листке.
Свет померк в его глазах. Ему вдруг стало невыносимо холодно, несмотря на теплую куртку. Он аккуратно сложил письмо, вложил его обратно в книгу и закрыл её. Поднявшись со скамейки, он побрел к выходу из парка. У него больше не было обиды на Лену. У него не было ненависти. Осталась только бесконечная, сокрушительная тишина, в которой он теперь ясно слышал стук упущенного времени.
