Мы застряли на даче на три недели. Дорогу замело. Нас было четверо. К концу второй недели я поняла что не знаю этих людей
Свет отключили на второй день.
Антон нашёл свечи — восемь штук, считал вслух, как будто это имело значение. Мама говорила что надо экономить. Дочка Маша сидела в углу дивана и смотрела в телефон который уже не ловил сеть уже двадцать часов но она всё равно смотрела — наверное по привычке, наверное потому что не знала куда ещё смотреть.
Снег шёл третьи сутки.
Я топила печь и думала о том что мы не планировали оставаться дольше выходных. Продуктов было на четыре дня если экономить. Воды — сколько угодно, снег вокруг. Дрова — до весны, это хорошо.
Антон сказал — переживём, не страшно. Я посмотрела на него и подумала что он говорит это для нас, не для себя. Мы прожили вместе четырнадцать лет и я научилась различать.
На третий день мама начала считать еду.
Она делала это тихо — думала что никто не замечает. Вставала раньше всех, шла на кухню, открывала шкафы и смотрела. Я слышала как она считает — шёпотом, по-русски, потом по белорусски как в детстве, когда волновалась.
Я не говорила ничего.
Маша перестала есть нормально на пятый день. Говорила что не голодна. Я клала ей тарелку и уходила — не смотрела как она ест или не ест, потому что если смотреть то она точно не будет.
Антон ночью вставал проверять дрова. Каждые два часа — я слышала. Не спал. Но утром говорил что выспался нормально.
Мы все делали вид.
Это отнимало много сил — делать вид.
На восьмой день я поняла что мы перестали разговаривать. Не поссорились — просто слова кончились. Сидели вечером вокруг свечи и молчали, и каждый смотрел в свою темноту.
Я смотрела на этих трёх людей и думала — я живу с ними всю жизнь. И не знаю что сейчас происходит внутри у каждого.
Может никогда не знала.
