Мать оставила дочери квартиру, долги и одну запертую комнату. За её дверью не было ни любовника, ни тайных денег — только жизнь, о которой дома запрещали говорить
На третий день после похорон Лида разбирала мамину сумку и нашла ключ. Обычный плоский ключ, зелёная пластиковая бирка, на ней шариковой ручкой: «17. До 12-го».
— Выбрось, — сказал отец, не взглянув. — От кладовки какой-нибудь.
Он сидел за кухонным столом в мамином халате, наброшенном на плечи. Халат был ему тесен, но отец третий день отказывался включать отопление и повторял, что в сентябре топят только расточители.
В кошельке нашлись квитанции. Каждый месяц мать переводила девять тысяч рублей некой Инне Павловне Сурковой. Первый перевод был сделан семнадцать лет назад.
— Ты знал Инну Суркову?
Отец медленно снял очки.
— Лида, у тебя завтра поезд. Хватит искать грязь там, где её нет.
Номер был указан в назначении платежа. Лида позвонила из ванной, закрыв воду, чтобы отец не слышал.
— Наконец-то, — сказала женщина. — Я уже думала, вы не найдёте ключ. Нина просила отдать всё вам. Именно вам, не мужу.
Дом стоял за старым хлебозаводом. Инна Павловна оказалась сухой седой женщиной в мужской рубашке. Она провела Лиду по коридору бывшего общежития и остановилась у зелёной двери.
— Ваша мама приходила по четвергам. Иногда чаще. Последние полгода почти каждый день.
— С кем она здесь встречалась?
— Ни с кем. Поэтому и снимала.
Комната была маленькой: диван, стол, электрический чайник. На стенах висели акварели. Лида узнала мамину руку по школьному рисунку, который много лет лежал дома за шкафом. Только здесь рисунков были десятки: мосты, лица в автобусах, отец у окна, сама Лида лет в двенадцать.
На столе стояла незаконченная картина. Женщина в красном пальто уходила по набережной, а мужчина держал её за рукав. Лицо мужчины мать успела написать. Это был отец.
Под холстом лежала папка с надписью: «Лиде. Если всё-таки решусь».
Лида протянула руку, но Инна Павловна придержала папку.
Мать никогда не называла это место мастерской. По четвергам она говорила, что идёт в бассейн, и действительно возвращалась с мокрыми волосами. Теперь Лида заметила у раковины маленький фен и поняла, как тщательно была устроена эта невинная ложь.
В шкафу висели два платья, которых Лида не видела дома. Не нарядные — просто удобные, свободные, без неизменной отцовской оценки «мешок» или «слишком молодёжное». На полке стояли дешёвые краски, а рядом — конверт с выцветшей надписью художественного училища.
— Она поступала? — спросила Лида.
— Дважды, — ответила Инна Павловна. — Первый раз не поехала из-за вас. Второй — из-за мужа. В третий решила, что разрешение больше не требуется.
— Сначала вам следует знать: вчера сюда уже приходил ваш отец. Он сказал, что имеет право забрать её.
