Мария была уверена, что соседка присвоила её дом во время войны. Но в блокадной тетради нашлась запись о давнем долге, который нельзя было вернуть вещами
Мария вернулась в Ленинград в мае сорок пятого. В коммунальной квартире на Петроградской её комнату занимала незнакомая женщина с мальчиком. На двери висела табличка «Розен», а на столе лежала серебряная ложка из приданого Марии.
— Где вы её взяли?
Женщина закрыла ложку ладонью.
— Нашла в этой комнате.
Её звали Софья Розен. Она пережила блокаду, работала в госпитале. Домоуправление выдало ей комнату после сообщения, что прежняя хозяйка погибла в эвакуации.
Мария предъявила ордер и письмо с фронта от мужа. Софья показала свой ордер, датированный 1943 годом. Оба документа были действительными.
— Вы можете остаться на кухне до решения комиссии, — сказала Софья.
— В собственном доме?
— Здесь давно никто не живёт в собственном доме.
Мальчика звали Яков, ему было одиннадцать. Он молча следил за женщинами и прятал левую руку в карман пальто. Мария заметила подкладку, пришитую крупными стежками, и букву «М» на ткани.
Такими буквами её мать метила детские вещи.
До войны в комнате жил младший брат Марии, Митя. Когда началась эвакуация, он пропал во время обстрела вокзала. Семья решила, что мальчик погиб. Мария уехала с больной матерью, а вернувшись, первым делом искала его по спискам.
— Откуда у вас это пальто? — спросила она.
Яков отступил к Софье.
— Моё.
— Подкладка была Митина.
Софья сказала, что нашла ребёнка зимой сорок второго возле госпиталя. Он не помнил фамилию и называл себя Яшей. Пальто было на нём.
— Покажи руку, — попросила Мария.
У Мити на запястье оставался шрам от самовара. Яков не вынул руки.
Мария схватила его за рукав. Мальчик вырвался, пальто порвалось, из подкладки выпала сложенная бумага. Это была семейная фотография. На обороте рукой матери написано: «Мария, Митя, лето 1939».
— Ты мой брат, — сказала Мария.
Яков посмотрел на Софью.
— Она врёт?
— Нет, — ответила Софья. — Наверное, нет.
На следующий день комиссия подтвердила: мальчик по возрасту и приметам мог быть Дмитрием Лебедевым. Мария потребовала вернуть ему имя и переехать к ней.
Софья собрала вещи без спора. Перед уходом положила серебряную ложку на стол.
Митя взял её и спрятал в карман.
— Это мамино, — сказала Мария.
— Нет. Софья меня ею кормила, когда я умирал.
Он встал между дверью и женщиной, которая три года называла его Яковом.
— Если она уйдёт, я уйду с ней.
