Старая парта в музее школы пахла лаком и мела. Когда реставратор вынул застрявшую записку, он не знал, что его ждёт звонок из города и бабушка с двумя билетами на поезд
Реставрационная мастерская при музее располагалась в здании бывшей школы №4. Когда нам привезли кабинетную мебель из старого здания, которое сносили под новый корпус, я расписал каждую парту в журнале: дерево, лак, повреждения. Парт двадцати четырёх не было среди них. Её привезли отдельно, через три дня, и выглядела она так, словно её достали из-под обломков.
Школа заказала реставрацию к юбилею: к выставочному классу в музее должны были вернуться и старые парты. В журнале напротив №24 я написал стандартное: «сильный износ, рассохшиеся пазы, требуется замена крышки». А потом, когда снял крышку и перевернул её на козлы, между досками что-то шевельнулось.
Это был конверт. Смятый, вросший в щель между планками, зажатый там, судя по всему, на десятилетия. Я достал его пинцетом. Адрес не сохранился. Внутри лежал сложенный трижды лист и маленькая круглая фотография.
Фотографию я рассматривал первой. Девушка с косами через плечо и в платье в цветочек, снятая на фоне школьного крыльца — крыльцо было то самое, я узнал резные балясины, за которыми сейчас тянется забор нового корпуса. На обороте карандашом, неразборчиво: «На память. 1969».
В листе был текст. Я прочитал его дважды — не верил, что такое писал семнадцатилетний мальчишка.
«Дорогая Катя. Завтра я уезжаю в Ленинград. Папа сказал: если я не уеду сейчас, то не уеду никогда. Не смог сказать тебе это сам — ты посмотришь на меня своими глазами, и я стану тряпкой. Поэтому пишу. Через сорок лет приходи на нашу скамейку у библиотеки, первого сентября, в пять. Если я буду жив — я там буду. А если ты не придёшь — значит, ты всё поняла и простила меня раньше, чем я успел всё испортить. Твой Б. Б. (Больше ничего не скажу, а имя ты знаешь)».
Записку я отвёз не в музей, а к директору — попросил помочь найти Екатерину. Имени было мало, но выпускники 1969 года вели журнал встреч, и через него меня нашли за три дня.
Кате исполнилось семьдесят три. Она выслушала меня молча, потом спросила, как именно звучит подпись в письме. Я прочитал. Она сказала: «Я знала, что он так подпишет. Никто не знал, что он так подпишет». И больше ничего о письме — ни слова. Только: «Я приеду сама. Но мне нужна фотография — та, на обороте “На память, 1969”. Она моя. Я хочу, чтобы она лежала в конверте, когда вы отдадите мне письмо».
Я обещал. Фотография всё это время лежала у меня в столе, отдельно от конверта. Я долго смотрел на девушку в цветочном платье — странно было думать, что ей семьдесят три, что где-то в этом городе сидит человек, который полвека ждал ответа, которого так и не дождался.
А в самом письме не было того, чего я ждал. Ни признания, ни обещания, ни даже просьбы о прощении — только срок, место и условие. Письмо было устроено так, будто отправитель не знал, придёт она или нет, и писал для обеих возможностей сразу.
В субботу утром я стоял у ворот школы с конвертом в руках и смотрел, как к остановке подходит автобус. Я знал только, что в мастерской у меня доделана парта №24 — крышка заменена, пазы укреплены — и что внутри неё теперь нет ничего. Я вытащил оттуда всё, что было.
Автобус остановился. Дверь открылась.
