В 1942 году швею обвинили в краже ткани для военных госпиталей. На суде она призналась, но попросила распороть подол платья начальницы цеха и оттуда посыпались детские письма
— Три метра фланели, два метра бязи и катушка суровой нити, — перечислил заведующий. — Всё нашли у вас под койкой.
Соня стояла у окна фабричного кабинета и смотрела на двор, где разгружали ящики для госпиталя. В эвакуационной швейной мастерской за пропажу отвечали строго: ткань шла на бельё раненым.
— Я взяла, — сказала она.
Начальница цеха Антонина Васильевна удовлетворённо сложила руки.
— Куда собирались продать?
— Никуда.
— Значит, шили себе?
На Соне было выцветшее платье с чужого плеча. В комнате общежития она жила с шестью девушками и отправляла почти весь паёк младшему брату в детский дом.
— Завтра материалы передадут следователю, — сказал заведующий. — Если назовёте сообщников, это учтут.
Соня покачала головой.
Мастер Павел Ильич осматривал найденные отрезы. На кромке каждого была прошита красная нить — маленький крестик через каждые десять сантиметров.
— Это не складская маркировка, — заметил он.
— Она и поставила, чтобы вынести частями, — ответила Антонина.
Вечером Соню заперли в кладовой до приезда уполномоченного. Павел принёс ей воду.
— Красная нить зачем?
— Чтобы дети не перепутали.
— Какие дети?
Она отвернулась.
Павел вспомнил, что за последнюю неделю возле мастерской несколько раз видел мальчишек из эвакуированного детдома. Они приносили письма для отправки на фронт и уходили с пустыми мешками.
Ночью он отправился туда. В холодном спальном корпусе воспитательница показала двадцать новых наволочек и рубашки для малышей.
— Соня шила, — призналась она. — У нас бельё совсем износилось. Она брала только обрезки.
— Под её койкой нашли целые отрезы.
— Не наши. Обрезки она отмечала красной ниткой, чтобы дети знали, где чьё.
Павел вернулся на фабрику до рассвета. Складской журнал подтвердил: украденная ткань была без меток, а красные крестики появились уже после изъятия. Кто-то пытался смешать целые отрезы с тем, что Соня действительно уносила в детдом.
На утреннее разбирательство Антонина пришла в новом тёмном платье. Материал был дорогим, но подол подшит грубо, словно в спешке. Из шва торчал короткий красный волосок нити.
Павел попросил осмотреть платье. Антонина рассмеялась.
— Вы предлагаете раздеть начальника цеха из-за слов воровки?
Соня впервые подняла глаза.
— Не из-за слов. Распорите левый подол. Там не ткань.
— Откуда ты знаешь?
— Я сама его зашивала.
Антонина шагнула к двери, но заведующий перегородил путь. Павел поддел шов ножницами. Из подола выпала пачка сложенных треугольниками писем.
На каждом стоял адрес полевой почты и детский почерк.
— Зачем вы прятали письма на фронт? — спросил заведующий.
Антонина побелела.
— Они не на фронт. Это ответы. И если вы их прочтёте, фабрику закроют.
