Он уже полгода обещал матери: «На этих выходных точно приеду». Работа, пробки, усталость, «сейчас немного поднажму — и освобожусь». Когда он наконец приехал, во дворе сушила бельё чужая женщина. А в доме было пусто.
Алексей жил в городе уже одиннадцать лет. Мать осталась в деревне — одна, в старом доме с высокой крыльцом и яблонями, которые каждый год всё равно родили, даже когда за ними почти не ухаживали. Он звонил ей по воскресеньям. Иногда среди недели, если было не до конца плохое настроение.
Разговор почти всегда был один и тот же.
— Как ты?
— Нормально. Ты когда?
— На выходных попробую. Работа сейчас плотная.
— Хорошо. Я пирогов напеку. На всякий случай.
Она действительно пекла. Каждый раз. Потом ставила в холодильник и через несколько дней сама же и съедала, потому что сын снова не приезжал. Он знал об этом. Иногда даже представлял, как она режет остывший пирог и ест его за чаем, глядя в телевизор. Но представление это быстро вытеснялось текущими делами: дедлайнами, совещаниями, необходимостью «ещё чуть-чуть поднажать».
В мае он в последний раз сказал:
— Мам, на следующих выходных точно. Без вариантов.
Она только тихо ответила:
— Хорошо. Я буду ждать.
Алексей повесил трубку и почти сразу забыл. На следующих выходных у него был срочный выезд на объект. Потом ещё одна перенос. Потом просто усталость и желание пролежать дома два дня, никуда не едя.
В начале июня трубку взяла не она. Голос соседки был осторожный и какой-то виноватый.
— Алексе й… Мама твоя ночью умерла. Во сне. Мы только утром обнаружили, когда молоко не забрала с порога.
Он ехал в деревню уже через три часа. Дорога казалась бесконечно длинной и одновременно слишком короткой. Всё, что он мысленно говорил матери по пути, уже некуда было девать.
Дом встретил его открытыми окнами. Соседка успела прибрать самое необходимое, но запах материнского дома — старое дерево, сушёная мята, немного сырости — остался. На столе в чистой тарелке лежал пирог, накрытый полотенцем. Рядом — записка её крупным, уже дрожащим почерком:
«Алёша, я напекла. Если приедешь — разогрей. Чай в шкафчике слева. Ключ от сарая под горшком, как всегда».
Дата на записке стояла пятницей. За день до смерти. Она снова приготовила всё «на всякий случай».
Алексей сел на табурет у стола и долго сидел, не снимая куртки. Потом встал и прошёл по дому. В её комнате на тумбочке лежала книга, открытая на середине. Очки поверх. В прихожей висела его старая школьная куртка, которую она почему-то так и не выкинула. В холодильнике стояли два яйца и половина бутылки молока — она, видимо, всё ещё ждала, что он может приехать внезапно.
Он остался на ночь. Спать не смог. Сидел на крыльце и смотрел, как темнеет над знакомыми яблонями. В голове крутилось одно и то же: сколько раз можно сказать «на выходных»? Сколько раз можно отодвинуть живого человека ради дел, которые после его смерти вдруг оказываются совершенно неважными?
Утром он начал разбирать вещи. Не спеша. Почти все её платья пахли тем же запахом дома. В одном из карманов фартука нашёл сложенный листочек — список:
«Сказать Алёше, чтобы взял тёплые носки — ночью холодно. Спросить, не надо ли ему варенья. Напомнить про отцовские инструменты в сарае».
Обычные материнские дела. Незаконченные. Как и всё остальное.
Когда он уезжал обратно в город, соседке оставил ключи и попросил присмотреть за домом пока. Сам не знал, на сколько это «пока». В салоне машины на пассажирском сиденье лежал тот самый пирог, завернутый в полотенце. Он так и не смог его выбросить.
Только теперь, когда уже нельзя было ничего исправить, до него дошло простое и жестокое правило жизни: самые важные люди редко умирают в удобный момент. Они уходят между нашими «потом» и «скоро». Между дедлайнами и усталостью. Между обещаниями, которые мы произносим искренне — и почти никогда не выполняем вовремя. А «на выходных» иногда оказывается днём, которого уже нет.
