Она уже второй год не помнила его имени. Иногда называла его братом, иногда отцом, иногда просто смотрела сквозь. А он по-прежнему каждое утро ставил её тапочки ровно там, где она могла до них дотянуться.
Виктор Степанович просыпался раньше будильника. Привычка, оставшаяся ещё с заводских времён. Тихо вставал, чтобы не скрипнула вторая половина кровати, хотя она уже давно не реагировала на скрипы.
На кухне ставил чайник. Доставал две чашки. В одну сыпал сахар, во вторую — нет. Потом спохватывался и высыпал сахар обратно. Она теперь почти ничего не ела сладкого. Врачи говорили — лучше не надо. Он всё равно сначала сыпал. Рука помнила старый порядок лучше, чем голова.
В комнате жена ещё спала. Лицо было спокойным, почти молодым, если не смотреть на впалые щёки. Когда-то у неё были густые тёмные волосы. Сейчас седые, тонкие, он сам аккуратно расчёсывал их каждое утро.
— Нина, — тихо позвал он. — Пора вставать.
Она открыла глаза и несколько секунд смотрела на него без всякого выражения. Потом слабо улыбнулась. Улыбка была настоящей. Имя она уже почти не произносила, но улыбку пока не забыла.
Он помог ей сесть. Надел носки. Поставил на пол старые мягкие тапочки — всегда в одном и том же месте, чуть справа от кровати, носками наружу. Она медленно опустила ноги. Попала сразу. Это до сих пор получалось.
Завтрак проходил почти молча. Он намазал ей хлеб тонким слоем масла, разрезал на маленькие кусочки. Иногда она сама тянулась к кружке. Иногда он направлял её руку. Когда крошки падали на халат, он смахивал их и делал вид, что ничего не заметил.
После завтрака они сидели у окна. Он читал вслух старую газету — уже всё равно какую, ей было важно слышать голос. Иногда она вдруг спрашивала:
— А сын когда придёт?
Сын жил в другом городе. Приезжал редко. В последний раз она не узнала его совсем и долго плакала после, сама не понимая отчего. Виктор тогда сказал сыну по телефону:
— Не надо чаще. Ей потом хуже.
Сын долго молчал и кивнул в трубку, хотя отец этого не видел.
Днём Виктор Степанович занимался обычными делами: стирал, готовил суп на два дня, протирал пыль. Иногда садился рядом с ней на диван и просто держал за руку. Её пальцы были сухими и лёгкими. Иногда она сжимала его руку в ответ. Иногда нет.
Вечером, когда он укладывал её спать, повторялся один и тот же маленький ритуал. Он накрывал её одеялом, поправлял подушку и всегда оставлял тапочки у кровати в одном и том же положении. Даже если она уже не вставала ночью.
Однажды, уже глубокой осенью, она вдруг ясно посмотрела на него и сказала:
— Ты хороший. Остался.
Голос был почти прежним. На несколько секунд. Потом взгляд снова стал мутным, и она отвернулась к стене.
Виктор Степанович вышел на кухню и долго стоял, опираясь руками о край стола. Ему было семьдесят два. Спина болела. Ноги болели. Иногда хотелось лечь и не вставать. Но тапочки каждое утро всё равно оказывались на своём месте.
Поздним вечером он сел в кресло рядом с кроватью и смотрел, как она спит. Дыхание было ровным. В комнате пахло лекарством и старым бельём.
И вдруг он подумал спокойно, без жалости к себе:
Любовь, оказывается, очень мало похожа на то, что показывают в кино. Она не в признаниях и не в страсти. Она в том, что ты продолжаешь ставить тапочки у кровати даже тогда, когда человек уже не помнит, зачем они нужны. И не помнит тебя. А ты всё равно ставишь. Потому что помнишь за двоих.
Время оказалось гораздо короче, чем казалось в тридцать и даже в пятьдесят. Оно утекло между обычными днями — работой, обидами, молчанием за ужином, отложенными разговорами. А то, что осталось, уместилось в эти тихие вечера: две чашки, расчёска, тапочки у кровати и рука, которую всё ещё можно держать.
Он наклонился и поправил край одеяла.
Потом сел обратно и остался сидеть в темноте, пока не начал дремать сам.
Тапочки стояли на месте.
