Говорят, кровное родство — самая крепкая связь на земле. Но жизнь способна превратить даже тех, кто спал в одной детской комнате, в совершенно посторонних людей с разными фамилиями и номерами телефонов правильное действие
Запах старой бумаги, нафталина и застоявшейся пыли въелся в одежду уже через час после начала уборки.
Двухкомнатная хрущевка на третьем этаже казалась чужой и гулкой. Мамы не стало полгода назад. Положено было вступить в наследство, продать квартиру и поделить деньги поровну — сухо, юридически грамотно, без лишних эмоций. Именно так, как они общались с сестрой последние лет восемь: двумя дежурными сообщениями на дни рождения и короткими кивками при редких встречах.
Максим стоял в коридоре, заклеивая широким скотчем очередную картонную коробку с книгами. На нем был дорогой кашемировый свитер и часы, стоимость которых равнялась полугодовой пенсии их матери. Он жил в другом городе, руководил филиалом строительной компании и привык всё мерить категориями эффективности.
Вера сидела на полу в гостиной, перебирая содержимое старого серванного шкафа. На ней были потертые джинсы и растянутая серая толстовка. Она никуда не уехала. Все эти годы она жила в соседнем районе, работала детским логопедом и в одиночку несла на себе груз маминых болезней, больничных смен и воскресных обедов.
— Чайный сервиз «Мадонна» я забираю себе, — не поднимая головы, сказала Вера. Голос ее звучал глухо и напряженно.
— Забирай. На кой он мне сдался, — пожал плечами Максим, отрезая скотч ножом. — Хоть все тарелки забирай, мне в самолет с фарфором таскаться несподручно.
— Конечно. Тебе всегда было «несподручно», — горько усмехнулась она.
Максим замер, медленно опустил нож на коробку и посмотрел на сестру.
— Начинается. Вер, давай без сцен? Мы договорились: собираем вещи, клининг моет квартиру, риелтор выставляет на продажу. Всё.
— А я не устраиваю сцен, Максим, — Вера резко поднялась на ноги, в ее серых глазах закипали злые слезы. — Я просто констатирую факт. Тебе было несподручно приехать, когда у нее случился первый инсульт. Тебе было «несподручно» позвонить на Новый год, потому что ты был на каком-то там курорте! Ты откупился деньгами. Слал свои переводы на карту и считал себя сыном года!
— Мои деньги, между прочим, оплачивали ее сиделку и лучшие лекарства! — сорвался на крик Максим. Его задело за живое — он сам не раз оправдывал себя этими суммами по ночам. — Ты думаешь, мне там деньги с неба падают?! Я пахал по пятнадцать часов в сутки!
— А я пахала здесь! — крикнула Вера в ответ. — Одна! Ты приехал на похороны на два дня, постоял с красивым лицом и улетел обратно! Ты даже не знаешь, что она последние три месяца звала только тебя! «Где мой Масик, почему Масик не едет?» — вот что она шептала! А «Масик» был на совещании!
Тишина после ее крика обрушилась на квартиру тяжелой плитой. Было слышно только, как в кухне капает вода из старого крана: кап-кап, кап-кап.
Максим стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Ему захотелось хлопнуть дверью, бросить ключи и уйти. Пусть сама продает, пусть забирает всё. Но он заставил себя остаться.
— Ладно, — глухо сказал он. — Давай дособираем кухню и разбежимся.
Они молча перешли на тесную пятиметровую кухню. Здесь стоял старый, тяжелый обеденный стол с раздвижной столешницей — за ним они когда-то делали уроки, лепили пельмени и праздновали дни рождения. Стол был слишком большим для выброса в обычный контейнер, его нужно было разобрать.
Максим перевернул стол вверх ножками. Старые советские болты заржавели.
— Подержи боковину, — сухо попросил он.
Вера молча присела на корточки, удерживая тяжелую деревянную царгу, пока Максим крутил гаечный ключ. Столешница со скрежетом разъехалась в стороны, открывая внутренний ящик-нишу, в которой обычно хранились скатерти.
Ниша была пуста, если не считать плотного серого конверта из плотной бумаги, аккуратно приклеенного скотчем к днищу стола.
