Я ненавидела мужа за то, что он сломал талант нашей дочери. Восемь лет она не брала в руки кисть. Но когда я открыла тайник в её старой мастерской, я поняла: он ее спас
Скотч с громким, режущим уши визгом оторвался от катушки.
Вера прижала липкую ленту к картонному коробу, с силой провела ладонью, отрывая руку. В коридоре глухо стукнула дверь — это Сергей выносил очередную стопку книг.
Катя переезжала. Через два дня она улетала в другой город на повышение. Сухая, собранная, в идеально выглаженном сером костюме, она сейчас стояла на кухне и пила воду, обсуждая по телефону логистику грузчиков. От той Кати, которая в семнадцать лет рисовала на чердаке до кровавых мозолей и пахла скипидаром, не осталось ничего.
Вера ненавидела этот переезд. И еще больше она ненавидела причину, по которой их семья превратилась в набор вежливых, чужих друг другу людей.
Восемь лет назад Сергей вошел в чердачную мастерскую, собрал все холсты, кисти и банки с растворителем в один большой ящик и вынес на помойку. «Хватит этой ерунды, — сказал он тогда своим плоским, безэмоциональным голосом. — Либо ты поступаешь на экономический и начинаешь жить как нормальный человек, либо я перестаю оплачивать твои поиски».
Катя тогда не заплакала. Она просто посмотрела на отца с такой холодной, взрослой ненавистью, что Вере стало физически дурно. С тех пор дочь не брала в руки карандаш. Она стала блестящим, безжалостным аудитором, который видит в людях только цифры и риски. А Сергей просто продолжал жить. Он чинил краны, молча завтракал и никогда не спрашивал, почему дочь не приезжает на Новый год.
— Вера, коробки из-под телевизора отдашь или на мусор? — голос Сергея донесся из коридора.
— На мусор, — бросила она, даже не оборачиваясь.
Она опустилась на пол перед старым деревянным сундуком, который Катя забыла вывезти из своей комнаты. Замок не закрывался. Вера откинула крышку. Внутри пахло пылью и засохшей масляной краской.
На самом дне, под слоем старых свитеров, лежал толстый альбом в черной клеенке.
Вера замерла. Она знала, что это. Это был тот самый альбом, который Катя вела в последний год перед «изгнанием». Вера никогда его не открывала — боялась увидеть там подтверждение того, что дочь была счастлива, а Сергей это счастье растоптал.
Но сейчас, когда квартира была почти пуста, страх отступил. Вера открыла тяжелую крышку.
Первые страницы были заполнены углем. Это не было похоже на те романтичные пейзажи, которые Катя писала раньше. Рисунки были резкими, ломаными, агрессивными. Глубокие, неестественные тени. Лица без глаз. Фигуры, вытянутые в крике. От них веяло такой тоской и внутренним надрывом, что Вере захотелось захлопнуть альбом.
Она перевернула страницу.
И увидела, что правые поля, обычно чистые, были густо исписаны мелким, аккуратным почерком. Вера прищурилась. Это был почерк Сергея.
Она поднесла альбом ближе к свету, пытаясь разобрать первую запись, датированную двенадцатым ноября. И по мере того, как она читала, гулкий звук скотча в коридоре и шаги мужа словно провалились куда-то очень далеко, уступив место нарастающему, холодному звону в висках.
