После смерти бабушки мы нашли в её шкафу двадцать семь новых платьев. На каждом было женское имя. А утром за одним из них приехал сотрудник морга
Бабушка всю жизнь проработала швеёй.
Она могла по одному взгляду определить, где перекошена юбка, распороть неправильно вшитую молнию и подогнать чужое пальто так, будто его шили на заказ.
Но сама одевалась очень скромно.
Дома ходила в выцветшем синем халате, на рынок надевала коричневое пальто, которому было лет двадцать. Когда я привозила ей новую кофту, бабушка убирала её в комод.
— На праздник надену.
Праздник почему-то никогда не наступал.
Она экономила на всём. Выключала свет, едва выходила из комнаты. Заваривала один пакетик чая дважды. В магазине долго пересчитывала мелочь и никогда не покупала продукты без красного ценника.
Я предлагала деньги, но она обижалась.
— Мне хватает, Катенька. Лучше детям что-нибудь купи.
Бабушки не стало в восемьдесят два года. Она легла вечером спать и не проснулась.
После похорон мы с мамой начали разбирать её квартиру. Посуду отдали соседке, книги сложили в коробки. Старую швейную машинку я решила оставить себе.
В спальне стоял высокий платяной шкаф. Левая половина открылась сразу: халаты, две юбки, зимнее пальто. Правая была заперта.
Ключ мы нашли в коробке с нитками.
Я повернула его и распахнула дверцу.
Внутри висели платья.
Двадцать семь совершенно новых платьев разных размеров и цветов. Тёмно-синее с кружевным воротником, вишнёвое с маленькими перламутровыми пуговицами, сиреневое с вышитыми вручную цветами. Были простые, строгие наряды и почти праздничные — из бархата, шёлка и дорогой костюмной ткани.
На каждом висела картонная бирка с женским именем.
«Зоя Ивановна».
«Маргарита Павловна».
«Людмила».
«Вера Николаевна».
К некоторым биркам были прикреплены записки с мерками: длина рукава, обхват груди, рост.
— Она принимала заказы? — спросила я.
Мама покачала головой.
— Последние годы у неё руки болели. Она говорила, что больше не шьёт.
В нижнем ящике лежали отрезы ткани, кружева и чеки. Я сложила суммы и похолодела. Только за последний год бабушка потратила на материалы почти половину своей пенсии.
— Вот почему она на всём экономила, — сердито сказала мама. — Шила кому-то бесплатно, а сама ела пустую кашу.
Среди платьев выделялось одно — тёмно-зелёное, из мягкой ткани, с белым воротничком и маленькой вышитой веточкой возле сердца. К нему была приколота бирка:
«Вера Николаевна. К четвергу».
Четверг наступал завтра.
Мы обзвонили бабушкиных соседок и знакомых. Никто не знал ни о платьях, ни о Вере Николаевне.
— Может, отнесём всё в церковь? — предложила мама. — Или продадим, а деньги пожертвуем.
Я согласилась. Но сначала решила сфотографировать платья и выставить объявление: вдруг найдутся заказчицы.
На следующее утро в дверь позвонили.
На площадке стоял мужчина лет пятидесяти в тёмной куртке. Он снял шапку и неловко спросил:
— Скажите, это квартира Анны Михайловны?
— Да. А вы кто?
— Павел. Мы с ней вместе… работали.
— Бабушка двадцать лет как на пенсии.
Мужчина опустил глаза.
— Я знаю. Мне очень жаль. Мы только вчера услышали.
Он помолчал, затем произнёс:
— Анна Михайловна должна была приготовить зелёное платье. Для Веры Николаевны.
— Платье готово. Только я не отдам его, пока вы не объясните, что происходит.
Мужчина тяжело вздохнул.
— Сегодня похороны Веры Николаевны. У неё никого нет. Анна Михайловна шила это платье, чтобы её не хоронили в больничной рубашке.
Я смотрела на него, не понимая.
— А остальные?
— Для других женщин.
— Для каких других женщин?
Он поднял на меня усталые глаза.
— Для тех, кого некому проводить в последний путь.
