Умирающая подруга взяла с нее клятву спрятать письмо. Антонина Васильевна сдержала слово. Сорок лет она несла тяжесть чужого греха, пока однажды на пороге ее квартиры не появился сын того самого человека
Антонина Васильевна не любила генеральные уборки. Не потому, что было тяжело физически — в свои семьдесят она еще могла дать фору молодым, — а потому, что уборка всегда приводила ее к нижнему ящику комода.
Там, под стопкой накрахмаленных пододеяльников, лежала деревянная шкатулка. Обычная, советская, с выжженным узором на крышке. Внутри не было ни драгоценностей, ни денег. Там лежал один-единственный запечатанный конверт.
Сорок лет назад этот конверт отдала ей Галя. Ее лучшая, единственная подруга. Отдала в больничной палате, за два дня до того, как ее не стало.
Гале было всего тридцать. У нее остался муж Виктор и пятилетний сын Алешка.
— Тоня, поклянись, — шептала тогда Галя, сжимая ее руку сухими, горячими пальцами. — Поклянись, что Витя никогда это не прочитает. Спрячь. Сожги. Что хочешь делай, но чтобы он не узнал. Я не хочу, чтобы он ненавидел меня после смерти. И чтобы Алешку… чтобы он Алешку не разлюбил.
Антонина поклялась. Она не знала, что в конверте, но догадывалась. Все в их компании знали, что за год до рождения Алешки у Гали был бурный, сумасшедший роман с заезжим инженером-геологом. Роман закончился так же внезапно, как и начался. Геолог уехал, Галя вернулась к мужу, а через девять месяцев родился мальчик. Светловолосый и сероглазый — совсем не похожий на чернявого Виктора.
Но Виктор жену обожал, а в сыне души не чаял. Антонина не могла позволить себе разрушить эту любовь. Она спрятала конверт. Не сожгла — рука не поднялась уничтожить последнее, что осталось от подруги. Просто спрятала.
Шли годы. Виктор так и не женился во второй раз. Он вырастил Алексея, выучил его, помог купить квартиру. Они были образцовой семьей — любящий отец и преданный сын. Антонина Васильевна часто бывала у них в гостях, пекла пироги на дни рождения и тихо радовалась, что сдержала клятву.
Но в этот вторник, когда она в очередной раз протирала пыль с комода, в дверь позвонили.
На пороге стоял Алексей. Ему было уже сорок пять. Высокий, сероглазый, с начинающей редеть светлой шевелюрой.
— Здравствуй, теть Тонь, — сказал он, проходя в прихожую. Лицо у него было осунувшееся, серое.
— Лешенька? Что случилось? На тебе лица нет. Витя заболел?
Алексей прошел на кухню, тяжело опустился на табурет и закрыл лицо руками.
— Отец в больнице. Инфаркт.
Антонина Васильевна охнула и схватилась за сердце.
— Господи… Как же так?
— Врачи говорят, выкарабкается. Состояние стабильное. Но… — Алексей поднял на нее отчаянные глаза. — Когда его оформляли, я заполнял анкету. И обратил внимание на его группу крови в карте. Четвертая отрицательная.
Повисла звенящая, страшная тишина. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене.
