Что делать дирижеру, у которого отнялась рука? Умереть от тоски или найти того, кто станет его новыми руками? История о старом маэстро и мальчишке из неблагополучной семьи, который играл на скрипке в переходах
Яков Моисеевич ненавидел тишину.
Всю свою жизнь он был окружен звуками. Тридцать лет он стоял за пультом областной филармонии. Он знал, как дышит виолончель перед вступлением, как нервничает гобой в сложном пассаже и как торжествует литавра в финале. Он был богом в этом мире звуков.
А потом случился инсульт.
Врачи спасли ему жизнь, вернули речь и способность ходить. Но правая рука — его главный инструмент, его голос, его душа — повисла плетью. Яков Моисеевич больше не мог держать дирижерскую палочку.
Он ушел на пенсию, заперся в своей квартире на третьем этаже и запретил себе слушать музыку. Он продал проигрыватель, раздал пластинки и целыми днями сидел в кресле, глядя в окно. Тишина убивала его медленно и верно.
Был конец апреля. Окно на балкон было приоткрыто.
Вдруг снизу, со двора, донесся звук. Кто-то играл на скрипке. Играл «Чардаш» Монти.
Яков Моисеевич поморщился. Инструмент был дешевым, фанерным, смычок скрипел, а исполнитель безбожно фальшивил в быстрых переходах, съедая ноты и загоняя темп.
Старик попытался закрыть окно левой, здоровой рукой, но вдруг замер. Сквозь техническую грязь и фальшь пробивалось что-то странное. Эмоция. Тот, кто играл внизу, играл не по нотам. Он играл от отчаяния.
Яков Моисеевич вышел на балкон.
Внизу, у трансформаторной будки, стоял худой, вихрастый мальчишка лет одиннадцати в куртке не по размеру. На земле перед ним лежал открытый футляр, в котором сиротливо блестели несколько монет.
Мальчишка доиграл, опустил смычок и шмыгнул носом.
— Эй! — крикнул Яков Моисеевич скрипучим, отвыкшим от громкой речи голосом.
Мальчик вздрогнул и посмотрел наверх.
— Ты берешь соль-диез так, будто это гнилая картошка на рынке! — прохрипел старик. — А темп загоняешь, словно за тобой гонятся собаки!
Мальчишка насупился, быстро сгреб монеты, бросил скрипку в футляр и собрался бежать.
— Стоять! — рявкнул дирижер так, как когда-то рявкал на медную группу. — Третий этаж, квартира двенадцать. Поднимайся.
— Зачем? — крикнул снизу мальчик.
— Я покажу тебе, как звучит настоящая боль. А не это твое пиликанье.
