Мы часто думаем, что у нас еще есть время. Время сказать «прости», время сказать «люблю». Он тоже так думал. И только стоя у ее пустой квартиры, понял, что момент был потерян навсегда
Павел Ильич и Нина Сергеевна были соседями по лестничной клетке с того самого года, когда дом сдали в эксплуатацию. Им тогда было по тридцать. Сейчас — за семьдесят. Сорок лет они открывали двери друг напротив друга. Сорок лет говорили: «Доброе утро, Павел Ильич» и «Как ваше здоровье, Нина Сергеевна».
Он был инженером-конструктором. Сухой, педантичный, всегда в выглаженных рубашках. Жил один. Жена ушла от него еще в молодости, не выдержав его замкнутости. Детей не было. Его квартира была похожа на чертеж: все на своих местах, ни пылинки, ни лишней вещи.
Она была учительницей литературы. Шумная, теплая, с вечно растрепавшимися волосами. У нее всегда пахло пирогами с яблоками. В ее квартире постоянно кто-то был: сначала муж и дети, потом — внуки, ученики, подруги. Ее жизнь кипела, переливаясь через край, и этот шум часто долетал до тихой квартиры Павла Ильича.
Они были как два разных мира, случайно оказавшихся на одной орбите.
Иногда она стучала к нему: «Павел Ильич, у меня кран течет, не посмотрите?». Он брал чемоданчик с инструментами, молча чинил, отказывался от чая и уходил к себе. Иногда он просил у нее соль или спички. Она насыпала с горкой, пыталась завести разговор о погоде или книгах, но он отвечал односложно и быстро прощался.
Соседи считали его бирюком, а ее — душой подъезда. Никто не видел того, что происходило за закрытыми дверями.
Никто не видел, как Павел Ильич часами стоял у глазка своей двери, ожидая, когда она вернется с работы. Как он наизусть знал расписание ее уроков и безошибочно угадывал ее шаги на лестнице. Никто не знал, что каждую пятницу он покупал в булочной ее любимые эклеры, но так и не решался их отдать, съедая сам, давясь сухим тестом.
И никто не знал, что Нина Сергеевна, когда ей было особенно грустно или одиноко, садилась в кресло у стены, смежной с его квартирой. Она прислушивалась к его тихим шагам, к звуку закипающего чайника, и ей становилось спокойнее.
Они любили друг друга. Тихо, безнадежно и абсолютно молча.
Каждый из них думал, что не имеет права вторгаться в чужую жизнь. Он считал себя слишком скучным и старым для нее. Она думала, что ее шумная жизнь только раздражает его. Они возвели между собой стену из вежливости и страха быть отвергнутыми. И эта стена оказалась прочнее бетонных перекрытий.
Время шло. Муж Нины Сергеевны умер. Дети выросли и разъехались. Внуки стали приезжать реже. В ее квартире стало тише.
Однажды зимой она заболела. Сильно, тяжело. Павел Ильич узнал об этом случайно, когда увидел врача скорой помощи, выходящего из ее квартиры.
Он не спал всю ночь. Он сидел в кресле, глядя в темноту, и слушал ее тяжелый кашель за стеной. Ему хотелось пойти туда, взять ее за руку, сказать, что он рядом. Но он боялся. Боялся, что это будет неуместно. Что он нарушит ее покой.
Утром он решился. Он купил апельсины, заварил куриный бульон и подошел к ее двери. Он занес руку, чтобы позвонить в звонок.
Но в этот момент дверь открылась. На пороге стояла дочь Нины Сергеевны, с заплаканным лицом.
— Павел Ильич, — всхлипнула она. — Мамы больше нет. Ночью… сердце не выдержало.
Павел Ильич замер. Бульон в банке обжег ему руки, но он не почувствовал боли.
