За двадцать лет работы на скорой он видел столько боли, что разучился чувствовать. Пока один ночной вызов к одинокому старику не заставил его вспомнить, почему он вообще стал врачом
Виктор Сергеевич работал на скорой помощи двадцать лет. За это время он превратился из идеалиста, желающего спасать мир, в жесткого, непробиваемого циника. Он видел все: автокатастрофы, инфаркты, передозировки, бытовые поножовщины. Боль, кровь и смерть стали для него просто частью рабочей рутины, фоновым шумом, на который он давно перестал обращать внимание.
Его коллеги, молодые фельдшеры, побаивались его. Он никогда не сюсюкал с пациентами, не говорил слов утешения. Он работал четко, по протоколу, как хорошо отлаженный механизм. «Мы здесь не для того, чтобы слезы утирать, — любил повторять он. — Мы здесь, чтобы мотор не остановился. А с душой пусть психологи разбираются».
Его собственная жизнь была такой же сухой и упорядоченной. Разведен, дети взрослые, живут в другом городе, звонят по праздникам. Квартира, телевизор, редкие встречи с бывшими однокурсниками, где разговоры всегда сводились к обсуждению диагнозов и начальства.
Была глубокая ночь, когда рация в машине ожила.
— Семьдесят третья, прием. Вызов. Октябрьская, дом сорок, квартира двенадцать. Мужчина, восемьдесят два года. Жалобы на боли в сердце.
Виктор Сергеевич вздохнул, допил остывший кофе из пластикового стаканчика и кивнул водителю.
— Поехали. Очередной гипертоник, которому просто не спится.
Дом на Октябрьской оказался старой, обшарпанной хрущевкой. Лифт, конечно же, не работал. Они с молодым фельдшером Пашкой поднялись на пятый этаж, таща на себе тяжелые чемоданы с оборудованием.
Дверь в квартиру была приоткрыта. Внутри пахло старостью, корвалолом и пыльными книгами. В тускло освещенной комнате, на старом диване, лежал худой, седой старик. Он тяжело дышал, держась рукой за грудь.
Виктор Сергеевич подошел, привычным, отработанным движением взял старика за запястье, нащупывая пульс.
— Что беспокоит, дедушка? — сухо спросил он, пока Пашка доставал кардиограф.
Старик открыл глаза. Они были удивительно ясными, небесно-голубыми, и в них не было страха.
— Жмет… вот здесь, — прохрипел он, указывая на грудь. — Как будто камень положили.
Виктор Сергеевич быстро снял кардиограмму. Лента поползла из аппарата, вырисовывая неровные пики. Он посмотрел на бумагу, и его лицо помрачнело. Обширный инфаркт. Ситуация была критической.
— Паша, катетер, быстро, — скомандовал он. — Готовь нитроглицерин, гепарин. Будем стабилизировать и срочно в реанимацию.
Он начал действовать. Четко, быстро, без лишних эмоций. Ввел лекарства, поставил капельницу. Старик тяжело дышал, его лицо было бледным, покрытым испариной.
— Сейчас полегчает, дедушка, — бросил Виктор Сергеевич, проверяя давление. — Потерпите. Сейчас поедем в больницу.
Старик вдруг слабо сжал его руку.
— Доктор… — прошептал он. — Не надо в больницу.
Виктор Сергеевич нахмурился.
— Что значит не надо? У вас инфаркт. Вы можете умереть.
Старик слабо улыбнулся.
— Я знаю. Я уже старый. Я пожил свое. Не хочу умирать в палате, среди чужих людей и пикающих аппаратов. Хочу здесь. Дома.
Виктор Сергеевич раздраженно выдернул руку.
— Так, дедушка, давайте без глупостей. Моя задача — довезти вас живым. Паша, готовь носилки.
Но старик вдруг посмотрел на него так пронзительно, что Виктор Сергеевич замер.
