Она пришивала пуговицы случайным прохожим тридцать лет. Но когда промокший незнакомец переступил порог её лавки, что-то в груди подсказало: эта пуговица — последняя
В лавке старьевщика всегда пахло сушеной лавандой, старой бумагой и немного — воском для полировки мебели. Сюда редко заходили случайные прохожие. Большинство покупателей составляли коллекционеры, чудаковатые студенты или те, кто отчаянно искал что-то утерянное в собственном прошлом.
Анна работала здесь три года. Она умела находить общий язык с вещами: знала, какой комод нужно погладить по лакированной крышке, чтобы его ящики перестали скрипеть, и в какую сторону повернуть старинные часы, чтобы они снова начали свой неторопливый отсчет секунд.
Дождливым ноябрьским вечером, когда сумерки густыми чернилами залили улицу за окном, в лавку вошел молодой человек. Он был промокшим, взъерошенным и выглядел так, будто весь день спорил со встречным ветром. Его звали Марк, он был иллюстратором детских книг, но в последнее время, судя по его усталому взгляду, картинки в его голове упорно отказывались складываться в сказку.
— Добрый вечер, — тихо сказала Анна, наливая в глиняную кружку горячий чай с чабрецом. — Выглядите так, словно вам нужно согреться.
— Добрый, — Марк устало улыбнулся и стряхнул капли дождя с рукава своего серого пальто. — Я просто зашел переждать ливень. И, кажется, потерял по дороге последнюю пуговицу со своего воротника. Ветер буквально сорвал её.
Анна посмотрела на его воротник — там действительно сиротливо болтался обрывок черной нитки.
— Подождите минуту, — улыбнулась она и скрылась в подсобке.
Она вернулась со старой жестяной коробкой из-под печенья, доверху наполненной самыми разными пуговицами: костяными, перламутровыми, деревянными, тяжелыми металлическими. Анна запустила в них руку, перебирая пальцами это разноцветное сокровище, пока её пальцы не коснулись чего-то прохладного.
