Соседка тридцать лет здоровалась со мной сквозь зубы. А когда мужа забрала скорая — позвонила именно мне
Телефон зазвонил в начале двенадцатого, когда Валя уже легла и почти провалилась в сон — тот зыбкий первый сон который обрывается от любого звука и после которого долго лежишь с открытыми глазами и не можешь поймать его снова.
Номер был незнакомый.
Она взяла — по той же причине по которой всегда берут незнакомые номера ночью, потому что ночью незнакомые номера пугают больше чем молчание.
— Валентина Сергеевна, — сказал голос. Тихий, сухой, очень ровный — как будто человек на том конце тратил все силы именно на эту ровность. — Это Зинаида Павловна. Из тридцать четвёртой.
Валя села на кровати.
Зинаида Павловна из тридцать четвёртой — это была Зина Копытова, с которой они жили на одной площадке тридцать два года и за тридцать два года не сказали друг другу ничего существеннее «доброе утро» и «лифт сломан». Даже «доброе утро» звучало у Зины как одолжение — коротко, без интонации, с таким видом как будто утро может быть добрым или не добрым в зависимости от того кто его тебе желает.
Откуда у неё Валин номер — это был отдельный вопрос.
— Слушаю, — сказала Валя.
— Борю увезли на скорой час назад. Сердце. — Пауза. — Я в больнице. Мне сказали ждать, но я не знаю сколько ждать и что делать если — в общем я не знаю.
Голос не сломался. Держался — но как держится что-то что держат изо всех сил и очень устали.
— В какой больнице?, — сказала Валя.
Зина назвала.
— Я еду, — сказала Валя.
— Не нужно, — сказала Зина немедленно, тем же ровным голосом. — Я просто — мне нужно было кому-то позвонить. Дочь в Екатеринбурге, я не хочу её пугать пока ничего не известно. Подруги — одна не берёт трубку, другая сама нездорова. Я просто — у вас был номер в домовом чате. Извините что поздно.
— Зинаида Павловна, — сказала Валя, — я еду. Оденьтесь потеплее, там приёмный покой наверняка холодный.
Она положила трубку раньше чем Зина успела возразить.
Муж Валин, Гриша, приподнялся на локте:
— Куда ты?
— К соседке. Борю увезли.
— К Копытовой? — он помолчал. — Она же тебя не любит.
— Я знаю, — сказала Валя и пошла одеваться.
Приёмный покой был холодным — она угадала. Зина сидела на пластиковом стуле у стены, в пальто застёгнутом не на ту пуговицу, с сумкой на коленях, очень прямая, очень неподвижная — как сидят люди которые боятся что если пошевелятся то что-то случится.
Она подняла глаза когда Валя подошла. Ничего не сказала.
Валя села рядом. Достала из сумки термос — успела налить дома, на автопилоте, руки сделали сами пока голова думала о другом.
— Чай, — сказала она. — С сахаром, не знаю как вы любите.
— Я без сахара, — сказала Зина.
— Тогда просто согреет.
Зина взяла крышку термоса. Подержала в руках — грела ладони.
Они сидели молча. За стеклянными дверями ходили люди в халатах, где-то в глубине коридора переговаривались голоса, один раз проехала каталка. Больница жила своей ночной жизнью, равнодушной и деловитой.
— Тридцать восемь лет, — сказала Зина вдруг, ни к кому не обращаясь. — Мы женаты тридцать восемь лет. Он всегда первым встаёт. Я просыпаюсь — он уже на кухне. Каждое утро. Я так привыкла что когда его нет утром я не знаю что делать с тишиной.
Валя ничего не сказала.
— Он вчера говорил что надо давление проверить, — продолжила Зина тем же голосом — ровным, тихим, как будто рассказывает кому-то другому, не себе. — Я сказала потом, не сейчас, у тебя всегда что-то болит. Я так сказала.
Крышка термоса в её руках чуть качнулась.
