Моя дочь перестала со мной разговаривать в один день. Без ссоры, без объяснений. Просто замолчала. Я полгода искала причину. А потом нашла, но и лучше бы не находила
Ларисе тридцать один год, она живёт в десяти минутах от меня, мы виделись каждую неделю всю её взрослую жизнь. Я знала расписание её работы, имена её коллег, как зовут её кошку и какой кофе она пьёт по утрам. Мне казалось что я знаю её хорошо — так, как мать знает дочь.
В марте она перестала отвечать на звонки.
Не сразу — сначала отвечала коротко, потом всё реже, потом совсем. Сообщения читала но не отвечала. На мои вопросы — всё хорошо, мам, просто занята. Я верила. Потом перестала верить но продолжала делать вид что верю, потому что не знала что ещё делать.
Муж говорил — оставь её, у молодых своя жизнь, не лезь. Я кивала и лезла — осторожно, аккуратно, с подарками и пирогами которые оставляла у её двери когда она не открывала. Пироги исчезали. Это я считала хорошим знаком.
Прошло три месяца. Потом четыре. Потом полгода.
В сентябре я встретила её подругу Катю на рынке. Катя увидела меня, и я заметила как она на секунду замерла — совсем чуть-чуть, почти незаметно — прежде чем улыбнуться и подойти.
Эту секунду я запомнила.
Мы поговорили ни о чём — погода, цены, как дела. Катя была естественна и приветлива, но я всю дорогу домой думала об этой секунде. О том как она замерла. О том что значит когда человек замирает прежде чем улыбнуться.
Это значит что он что-то знает.
Я позвонила Кате вечером и сказала прямо — Катя, я не прошу тебя предавать Ларису. Я прошу тебя сказать мне одно: я сделала что-то плохое. Да или нет.
Катя молчала долго. Потом говорит:
— Вера Николаевна. Поговорите с Ларисой сами. Пожалуйста.
И положила трубку.
Я сидела с телефоном в руках и думала — значит да. Значит я что-то сделала. Только что?
