Муж ушёл на войну в сентябре. А в октябре я поняла что беременна. Я написала ему письмо. Но отправить не успела
Когда Андрей уходил, я держалась.
Я обещала себе что буду держаться — не плакать на вокзале, не цепляться за рукав, не говорить всего того что говорят женщины когда отпускают мужей на войну и знают что могут отпускать навсегда. Я стояла прямо и улыбалась и говорила — всё будет хорошо, возвращайся скорее, я буду ждать.
Он смотрел на меня так как смотрят люди которые хотят запомнить.
Я это видела. И всё равно улыбалась.
Потом поезд ушёл и я простояла на перроне ещё долго — пока не осталась совсем одна, пока уборщик с метлой не посмотрел на меня с такой осторожной жалостью что я наконец повернулась и пошла домой.
Дома было тихо. Его куртка висела в прихожей — он взял другую, тёплую. Я уткнулась в эту куртку лицом и простояла так наверное очень долго, не знаю сколько, пока не поняла что плакать уже не могу — просто нечем.
В октябре я поняла что беременна.
Я сидела на краю ванны и смотрела на две полоски и думала что надо ему написать. Прямо сейчас, сегодня. Что это хорошая новость — лучшая новость, которую я могла ему сообщить. Что это значит — он вернётся. Обязательно вернётся, потому что теперь есть ради кого.
Я написала письмо в тот же вечер.
Длинное, подробное — про две полоски, про то как у меня тряслись руки, про то что я уже придумала имя если будет девочка, про то что он должен вернуться потому что я не умею одна, я никогда не умела одна и не собираюсь учиться.
Я написала — возвращайся. Просто возвращайся.
Запечатала конверт. Положила на стол — отправить утром.
Утром пришли двое в форме.
