Я первый раз в жизни ехала одна. В купе села женщина с термосом и задала мне вопрос от которого я не сплю до сих пор
Я купила билет в Кисловодск в марте, когда было совсем плохо — не плохо как болезнь, а плохо как усталость от всего сразу, от работы и от дома и от себя самой, и я сидела вечером на кухне и думала что если сейчас не уеду куда-нибудь то просто рассыплюсь, тихо, никто не заметит.
Муж спросил — одна? Я говорю — одна. Он помолчал и говорит — ну езжай. Не обиделся, просто принял, он у меня такой.
Я никогда не ездила одна. Всегда с кем-то — с мужем, с детьми, с подругой Светой которая любит всё планировать и составляет расписание на каждый день с утра до вечера. Одна — никогда, не было такого, я даже не знала как это, одна в купе с незнакомыми людьми, одна в чужом городе, и никому ничего не объяснять и ни под кого не подстраиваться.
В купе со мной ехала женщина лет шестидесяти пяти, крупная, в бордовой кофте, с двумя сумками и пакетом из которого торчал термос. Она расположилась основательно — сразу достала термос, тапочки, книгу, печенье в жестяной коробке — и посмотрела на меня и говорит: далеко едете?
Я говорю — в Кисловодск. Она говорит — и я. Отдыхать?
Я хотела сказать — да, отдыхать, — но почему-то сказала другое. Говорю — не знаю. Просто уехать надо было.
Она посмотрела на меня внимательно, без жалости, просто внимательно, и кивнула — понятно, говорит. И налила мне чаю из термоса, не спросив хочу ли.
Её звали Нина Аркадьевна, она ехала в Кисловодск уже в восемнадцатый раз — я не сразу поверила, переспросила, она говорит — в восемнадцатый, я считаю, — и первый раз ехала тоже одна, тридцать лет назад, после того как схоронила мать и не знала что с собой делать.
Я спрашиваю — помогло? Она говорит — не сразу. Но что-то там произошло, в той поездке, я до сих пор не очень понимаю что именно, просто после неё я стала немного другая.
За окном шла ночь, поезд качало, печенье из жестяной коробки оказалось домашним — овсяное с изюмом, она пекла сама, — и мы разговаривали, и я не заметила как рассказала ей всё: и про усталость, и про то что дети выросли и уехали и дом стал другой, и про то что я разучилась понимать чего хочу сама, без чужих списков и расписаний.
Она слушала и не говорила — всё будет хорошо, держись, — она вообще почти не говорила, только иногда спрашивала что-то, и от этих вопросов я вдруг слышала себя как будто со стороны.
А потом она сказала одну вещь — просто, без нажима, глядя в тёмное окно, — и я замолчала и смотрела на неё и думала что эту женщину я не знаю восемь часов, а она сказала то что я не могла сформулировать сама уже года три.
